И все же я покачиваюсь, когда эти руки сжимают, скручивают, дергают и…
Твердый предмет ударяется о мою спину, и меня так неожиданно толкают, что я падаю головой вперед на землю.
Я кашляю и отплевываюсь от грязи, мои легкие горят, а зрение затуманивается."
"Горячее дыхание согревает мне ухо, прежде чем очень знакомый раздражающий голос шепчет:
— Не убегай от меня, цветок лотоса. Ты делаешь это уже во второй раз, если считать инициацию, то третий. Мне немного больно.
Я выдыхаю воздух, радуясь тому, что не попался на удочку своего извращенного воображения.
Но тут до меня доходит, что Николай на мне.
Снова.
На этот раз его колено упирается мне в поясницу, а рука сжимает мой затылок, пока он говорит мне на ухо.
Снова твою мать.
— Ну…? — он улыбается, и я знаю это, потому что его губы изгибаются у чертовой раковины моего уха. — Эта поза мне немного знакома. Не то чтобы я жаловался.
— Николай, — рычу я, мои нервы начинают сдавать. — Отвали от меня к чертовой матери.
— М-м-м. Еще. Дай мне, блять, еще, — рычит он мне на ухо.
— Отвали.
— Вот так. Борись со мной. Мне нравится эта энергия, цветок лотоса.
— Тебе не понравится, когда… — я замолкаю, прежде чем сказать, что откушу ему голову.
Боже правый. Это не я.
— Что? Мне не понравится, когда ты что? — он говорит это так близко, что я чувствую его слова своим ухом, а не слышу их. — Тебе нужно перестать обрывать себя на полуслове. Это незнание убивает меня. Ты играешь в недотрогу, прекрасный принц, но я не против.
Борись со мной. Дерись со мной. Сражайся со мной, мать твою!
Я пихаю его локтем.
— Ты отвратителен. Отвали.
К моему удивлению, он отпускает меня, позволяя себе упасть на задницу рядом со мной. Исчезновение его давящего тела возвращает мне нормальный ход мыслей. Почти.
В этот момент я понимаю, что забрел в близлежащий парк, мимо которого обычно пробегаю во время своих пробежек.
Ранний утренний свет проникает между огромными вековыми деревьями и падает на лицо Николая.
И тут происходит нечто любопытное.
Под мягким желтым светом, целующим его щеку и правый глаз, голубой цвет светлеет до леденящей бирюзы, обнажая крошечные вкрапления серого в радужке.
Голубое на сером.
Потрясающе.
— Что бы ни залезло тебе в задницу, лучше бы ему на хрен вылезти, — рявкнул он, и весь его юмор пропал. — Еще раз назовешь меня отвратительным, и я пришибу тебя к ближайшему дереву, а потом подвешу за яйца, чтобы все видели, кто на самом деле отвратительный.
