Бог располагает!

И словно затем, чтобы делом доказать справедливость этих слов, он принялся скакать и прыгать, перебегать от Гретхен к стаду, от одной козы к другой, смеющийся, счастливый, стремительный.

Гретхен и сама была счастлива, когда его увидала. Но ее радость была сдержанной и суровой, как природа этих гор, среди которых она жила всю свою жизнь.

— Знаете что, Гретхен? — сказал Гамба. — Я безмерно соскучился там без вас. А вы, что вы без меня поделывали? Вы обещали вспоминать обо мне, так хоть слово-то свое сдержали?

— Да, — сказала Гретхен.

— И что же она ответила? — спросила Гретхен.

— Она сказала: «Я охотно поеду туда и сама собиралась тебе это предложить». Не сестра, видите ли, а ангельское создание.

— Значит, вы поселитесь в Ландеке?

— На месяц. Вы довольны? Ах! Не радуйтесь, если не хотите, но я уж буду радоваться за двоих. Тра-ля-ля, тра-ля-ля! Вот я и с вами! На целый месяц!

И Гамба, напевая, пустился в пляс.

— Это еще не все, — снова заговорил он чуть позже. — После этого месяца мы вернемся в Париж, что правда, то правда: у моей сестры там какое-то дело. Но я потом вернусь сюда, и если вы только захотите, насовсем. Вы, может, позабыли, Гретхен, как я вам сказал, уезжая, что у меня, когда я вернусь, будет к вам одна просьба. Так вот, я теперь чистосердечно признаюсь вам, что…

Услышав этот крик, Гамба обернулся и увидел маленького мальчика, который мчался к нему, запыхавшись и издали делая ему какие-то знаки.

То был один из юных соискателей двух флоринов.

— Ну вот! Что там еще? — буркнул Гамба, явно раздосадованный.

— Да там, сударь, — сказал малыш, — там сестра ваша, она хочет, чтобы вы сейчас же возвратились, сейчас же…

— Потому как я получу два флорина, если вы вернетесь в гостиницу раньше, чем через четверть часа.

— Да мне-то что за дело до твоих двух флоринов! — отвечал Гамба, весьма раздраженный тем, что его потревожили в самом начале такого важного и деликатного объяснения.

— Ваша сестра срочно уезжает в Париж, — продолжал посланец.

— В Париж! — простонал Гамба, сраженный в самое сердце.

— Да; уже и лошадей в карету впрягают. У вашей сестры вид очень обеспокоенный и торопливый, и она сказала: «Вот несчастье!», когда узнала, что вас там нет.

Гамба прислонился к козе.

— Ах, так! Вот, значит, и вся наша осень в Ландеке!.. Черт возьми, тем хуже! Пусть Олимпия отправляется куда хочет, а я остаюсь.