Бог располагает!

Однажды Юлиус рассердился, когда Самуил заговорил с ним о Фредерике и Лотарио, и Самуил из деликатности счел своим долгом более не произносить их имен в присутствии Юлиуса. Между тем у него не раз бывало искушение пересказать все те нежные, полные любви слова, которые он слышал от Фредерики в адрес Юлиуса. Самой горячей заботой Фредерики была признательность, которую она питала к графу. Что ей сделать, чтобы успокоить его? Как хоть отчасти отплатить ему той же монетой доброты, что он так щедро изливал на нее?

В чем Самуил более чем уверен, так это в том, что когда Фредерика была в Ангене, а Лотарио в Париже, она никак не могла помешать Лотарио направлять бег своего коня в сторону Сен-Дени по тем дням, когда, как ему было известно, она собиралась ехать в столицу.

Также она не могла, по крайней мере если не хотела давать повод для пересудов, приказать своему кучеру не обращать внимания на племянника мужа, когда тот жестом приказывал ему остановиться. Не в ее силах было и помешать кучеру рассказывать графской прислуге об этих встречах, случайному прохожему — увидеть, как она разговаривает на дороге с Лотарио, графу — узнать, что его приказания нарушают, и терзать себя самыми бредовыми подозрениями по этому поводу.

Оставалось лишь одно средство: сделать так, чтобы между нею и Лотарио пролегли сотни льё.

Но каким образом? Просить Лотарио, чтобы он ради преданности сделал то, что прежде совершил, движимый отчаянием: покинуть Париж и вернуться в Германию, пока смерть дяди не возвратит ему свободу? Это значило бы разрушить будущность Лотарио.

Лучшее, что могла бы сделать Фредерика, это уехать из Парижа вместе с Юлиусом. Но всякий раз, когда она заговаривала с мужем о том, чтобы отправиться жить в Эбербахский замок, Юлиус повторял то, что уже сказал ей в Ангене: он не может оставить Париж по причине, о которой не вправе сказать никому.

Таким образом, с одной стороны невозможность отъезда, с другой — невозможность остаться в Пчриже: вот в каком ложном и горестном положении оказалась бедная молодая женщина.

На этом месте своего повествования Самуил приостановился, наблюдая за впечатлением, которое эта речь производит на Юлиуса. Тот оставался немым, недвижным, мрачным. Всеми силами души желая заставить его заговорить, вырвать вожделенную новость у него из глотки, Самуил попытался прибегнуть к упрекам и прямому допросу.

— Вы оба без конца ныли и сетовали, что Лотарио, что ты, — продолжал Самуил.