Бог располагает!

— Да, — произнесла она с горечью и тоской, — Самуил Гельб вам друг; он вас не покидал в течение пятнадцати месяцев, он о вас пекся, лечил вас, женил, окружал заботами. А я покинула вас внезапно, не простившись, принесла вас в жертву музыке, опере, новой роли, чему там еще? Что ж! Самуил Гельб предает вас, поймите это, я же — я вас люблю.

— Вы меня любите?! — вскричал Юлиус с недоверчивым изумлением.

— Да, притом так, как никогда ни одна женщина вас не любила.

— Это для меня полнейшая новость, — заметил он.

— Старейшая новость. Но, вращаясь в свете, о чем только не забудешь! Я не сержусь на вас. Уже столько лет прошло с тех пор как я полюбила вас.

— Столько лет? — повторил он. — Но мы знакомы всего полтора года, а прежде никогда не встречались.

— Вы так думаете? — печально усмехнулась Олимпия. — Что за грустная штука — удел человеческий! В нашем прошлом всегда есть и то, чего мы так и не узнали, и то, о чем забыли. Позвольте мне напомнить вам то, о чем вы забыли, тогда для вас прояснится и то, о чем вы не знали.

Где, когда, при каких обстоятельствах я увидела вас, узнала, полюбила, вы скоро узнаете. Но чтобы пока не забираться в такую даль, вспомните хотя бы первый год, когда вы обосновались при венском дворе.

Вы растрачивали свою жизнь в забавах, мотовстве, излишествах всякого рода.

Вас томила ненасытная жажда ощущений, страстей, суеты. Казалось, в вас бушуют сластолюбивые инстинкты, которые, пробыв какое-то время в узде в пору юности, — кто знает, быть может, чистой и строгой? — вдруг взорвали ваше сердце и хлынули наружу, во все концы города.

В их яростном вихре, уносившем вас от одной крайности к другой, вы не могли заметить скрывавшуюся в тени, в стороне от вашего ослепительного существования, бедную, смиренную и печальную душу, дни и ночи скорбно взиравшую на ваши безумства.

Этим мрачным свидетелем ваших нечистых утех была я.

— Вы?! — перебил Юлиус. — Но с тех пор прошло уже лет шестнадцать или семнадцать.

Олимпия продолжала, не давая прямого ответа на его изумленное восклицание:

— Вы любили в ту пору одну танцовщицу-итальянку из Императорского театра, ее звали Розамундой.

Она отказывалась вас слушать, но вы были не из тех, кто сдается и отступает перед нравственными сомнениями, своими собственными или чужими.

Однажды вечером Розамунда танцевала в театре. Вы сидели в своей ложе у авансцены.