Бог располагает!

Чтобы охладить свое нетерпение и отвлечься от собственных забот, Самуил вмешался в дела общественные.

Только в политике он мог найти хоть частичное применение своей энергии и утоление страстей.

Вот уже несколько дней борьба между парламентом и королем, за последние месяцы поутихшая, видимо, готовилась разгореться с новой силой.

Двадцать шестого июля, как гром среди ясного неба, грянули королевские ордонансы.

В первый момент все остолбенели.

Самуил тотчас принялся метаться по улицам и предместьям в надежде, что сейчас все встанут как один и население в то же мгновение поднимется в ответ на наглый вызов двора.

Но день прошел тихо, никто и не пошевелился.

Гнев и возмущение оставались уделом одних только журналистов и депутатов.

Народ, казалось, даже не понимал, что происходит.

— Ах, так! — злился Самуил. — Ну, если они и это проглотят, мне можно смело возвращаться в Германию: монархия здесь сохранится навсегда.

В своих блужданиях он столкнулся с редактором «Национальной газеты», который бродил по городу с тем же настроением.

— Ну как? — спросил Самуил.

— Что «ну как»? — отвечал журналист. — Сами видите: народ бездействует. Ах! Я начинаю думать, что король с Полиньяком правы. Если Франция это стерпит — значит, она лучшего и не заслуживает.

— А где сейчас король?

— Только что отбыл в Рамбуйе поохотиться. Вот как его тревожат наши протесты. Он не снизошел даже до малейших предосторожностей. Вот мы к чему пришли: Полиньяк, презирающий Францию, прав!

— Еще не все кончено, — возразил Самуил.

Проходя мимо Биржи, они увидели на лицах совсем другое выражение. Буржуа были настолько же удручены, насколько народ равнодушен.

И немудрено: ордонансы действительно наносили удар именно по третьему сословию.

Оно одно было заинтересовано в избирательном законе, уничтожавшем ордонансы; ему давали право голоса газеты, которым Карл X затыкал рты.

Что касается сопротивления, то буржуа о нем и не помышляли. Третье сословие заранее признало себя побежденным. Буржуа даже не допускали, что монархическое правительство способно осмелиться на такие чудовищные меры, не приняв заблаговременно всех предосторожностей, не вооружившись, не будучи уверено в преданности армии, не заключив Париж в кольцо штыков и пушечных дул.

Из уст в уста перепархивало замечание дофина.