Бог Разрушения (ЛП)

— Я не знаю, что этот ублюдок говорил тебе, но ты не должна верить ничему из этого, — говорит Джереми.

— Например, то, что он выполнил свою часть сделки, а вы нет? Вы уже согласились на перемирие, так какого черта вы делаете?

— Я не соглашался на это гребаное перемирие, — говорит Николай таким напряженным голосом, что на шее вздуваются вены от напряжения. — Он ни при каких обстоятельствах не имеет права прикасаться к тебе и продолжать дышать.

— Но это не тебе решать! — я впиваюсь взглядом в его лицо, мои движения наполнены гневом.

 — Это моя жизнь, и я имею право решать, кто в нее войдет. Ни ты, ни кто-либо другой не имеет права голоса.

— Мия, — предупреждающе рычит он.

Я бросаю на него ответный взгляд и уже более спокойно говорю:

— Отпустите его.

— Нет.

— Прошу прощения, что нарушил трогательный семейный момент, но эй ты, некультурная свинья, — он смотрит на Джереми, который сейчас выкручивает правую руку Лэндона под неприятным углом. — Я знаю, ты завидуешь, что никогда не станешь таким же гениальным художником, как я, но ты давишь на мою бесценную руку.

Отпусти, ладно?

— Только если ты сможешь свободно падать в ад, ублюдок.

— Отпусти его, Джереми, — говорю я, наблюдая за тем, как неестественно он держит руку. Если он вывернет ее в сторону, то сломает запястье, и от одной мысли об этом меня прошибает холодный пот.

Лэндон может выжить только благодаря искусству. Если у него отнять эту способность, он не сможет бороться с демоническими силами внутри себя. Я видела, каким спокойным он становится, когда творит, каким приземленным и умиротворенным становится его выражение лица.

Если у него это отнять, то я не уверена, куда он попадет дальше.

Николай внимательно следит за моим выражением лица, затем улыбается, но это в лучшем случае маниакальная улыбка, когда он наклоняется, чтобы заглянуть в лицо Лэндона.

— Хочешь, чтобы твоя рука осталась целой?

— Желательно в ближайшее время, да.

— Тогда оставь мою сестру в покое. Навсегда.

Я толкаю Николая в плечо, но он не смотрит на меня.

В груди становится. Черт. Он знает, что это хуже, чем игнорировать меня. Если он не будет смотреть на меня, то я не смогу с ним разговаривать. Он, по сути, заставляет меня замолчать самым жестоким образом.

И это больнее, чем мне хотелось бы признать. Особенно от брата, который всегда меня слушал, даже когда я говорила тарабарщину.

Я не узнаю эту версию Николая. Ни капельки.

— Если нет, — лицо Николая становится мрачным.