Они не умолкают, потому что я — главная достопримечательность и возможное посмешище этого вечера. Все снуют между высокими столами, потягивают напитки и болтают.
И все же от количества присутствующих меня охватывает нервозность.
Я все равно кланяюсь и улыбаюсь Ари и Сэм, которые стоят у одного из передних столиков. Сестра показывает два больших пальца вверх, а Сэм улыбается мне, и я понимаю, что это стоило ей усилий, потому что она выглядит так же жутко, как серийный убийца.
Каждый глоток становится исключительно сухим, когда я опускаюсь в кресло и берусь за гриф виолончели липкими пальцами.
Я внимательно настраиваю колки, хотя делала это уже тысячу раз.
Рука застывает, и я приостанавливаюсь, прекрасно понимая, что если начну играть, то порву струну. Потребность убежать бьется под кожей, как одноглазое чудовище.
Может, мне стоит избавить себя от повторного унижения…
Я поднимаю голову, чтобы осмотреть толпу, и замираю, крепче обнимая виолончель, когда вижу двух мужчин, стоящих рядом с Сэм и Ари.
Лео и, как ни странно, Илай.
Он выглядит солидно в своем черном костюме, с закрепленными манжетами и таким нечитаемым красивым лицом, которое должны изучать неврологи и художники.
Несмотря на его обычное безразличное выражение, его присутствие вызывает у меня чувство глубокого облегчения.
Он поднимает в мою сторону бокал с шампанским, и я натянуто улыбаюсь. Не потому, что не хочу, а потому, что мои мышцы не очень-то и способны это сделать.
Я закрываю глаза на короткую секунду и глубоко дышу, а когда открываю их, то беру первую энергичную ноту Сонаты Кодая для виолончели соло.
Я могла бы выбрать что-то более современное, не требующее особого внимания к технике, но я была классическим виолончельным наркоманом практически всю свою жизнь.
Если я не брошу вызов себе, то кто?
Я сосредотачиваюсь на дыхании, пока страсть аллегро заполняет пространство. Вторая нота следует за ней. Потом третья…
Вскоре я позволяю виолончели играть самой, и меланхоличная музыка распространяется по мне, как целебный бальзам.
На мгновение весь шум и люди исчезают. Остаются только я и моя виолончель. Как это было всегда, всю мою жизнь.
Но посреди черной тьмы стоит безумная загадка — высокий, неподвижный, пугающий мужчина с ледяными серыми глазами.
И почему-то его присутствие вызывает во мне холодок страха.
Я не играю ни для кого из этих людей, судей или критиков.
Впервые я играю для себя.
Однако я хочу, чтобы он увидел меня в самом ярком свете.
