И в страшном кошмаре бы уважаемому ректору не приснилось, что в его смену выгнанный из рода бывший княжич убьет педагога, затем нападет на безымянного безродного пацана, да еще и погибнет в процессе.
Но случилось, что случилось. И теперь перед ректором опять развалился в кресле мужчина, одно присутствие которого вызывало у Шмелева нервную чесотку.
— Как же так получилось, Борис Леонидович, — покачал головой Лютый. — Вроде бы столько денег вам выделяют на систему безопасности, а элементарная сигнализация нормально не сработала.
— Так полигон же… — промямлил ректор.
— Так для этого есть же чувствительные датчики, — нехорошо оскалился силовик. — Которых, кстати, у вас почему-то не обнаружилось.
— Даже не знаю, как так получилось… — еще тише произнес Шмелев.
— Ну, думаю, вы что-нибудь вспомните по этому поводу, — ответил Лютый. — Потому что Его Величество обязательно спросит.
— Когда? — сдавленно пискнул Борис Леонидович.
— Ну… — гость демонстративно глянул на наручные часы. — С учетом пробок, думаю, где-нибудь через час.
Ректор бы с удовольствием упал в обморок или изобразил гипертонический криз, но был уверен — силовика это не проймет. Лютый его просто закинет на плечо и оттащит в Кремль. А то, может, и не станет на плечо закидывать, а просто за ноги отволочет. С них, этих узколобых солдафонов, станется бить головой умнейшего человека о твердые предметы по пути…
Императорский Московский Университет, общежитие, Иван Романов
Цесаревич о новостях узнал из внутреннего чата юной имперской фракции.
Где-то в пятом часу утра Алмаз Юсупов, возвращавшийся с рандеву с какой-то девицей, застал медперсонал, полицейских, силовиков, оцепление — и все это на территории университета.
Если быть точнее — на полигоне.
Включив животное обаяние на максимум, татарский княжич без особого труда вызнал у женской половины персонала, чего же все тут суетятся. А выяснив — попытался поставить всех на уши.
Так что, пролистав ленту сообщений, Иван принялся быстро собираться.
Он знал, как работает протокол, и знал, что на другом конце веревочки люди Долгорукова уже пытаются закопать Мирного живьем чисто из запоздалой отеческой любви к бесполезному сыну.
Поэтому, когда мобильник зазвонил, цесаревич почувствовал смесь раздражения с гневом. Звонок был крайне не вовремя, но не ответить было нельзя."
"— Да? — сухо произнес Иван, застегивая манжеты рубашки.
— Ты что-нибудь знаешь об Александре Мирном?
— Знаю, — усмехнулся цесаревич.
