А бредни экзальтированной девочки всего лишь неприятность, но Доронины сами себе подписали приговор!
На солнце набежала туча и поток света сквозь слюду уменьшился. Так получилось, что хозяйка дома с девочками и Кошкиной оказались на освещенной половине, а игуменья погрузилась в сумрак. На лице гостьи тень немного резче обозначила морщины, а чуть повисший к старости нос словно бы ещё больше вытянулся и загнулся. В глазах блеснула холодная ярость, сменившаяся торжеством… и это было жутко!
Находившаяся в полуобморочном состоянии после Машиной выходки ключница стала яростно креститься и пятиться.
Девки за дверью прильнули к щели, стараясь ничего не пропустить, и вот на их бесцеремонный шепоток оскорбленная Таисия и отреагировала:
— Вон! — рявкнула она, оборачиваясь к ним, чтобы усилить эффект, стукнула посохом:
— Прокляну!
Одна из девок в страхе забилась и засипела:
— Ве-е-е-дь-ма-а-а!
Жуткая картина забившейся в судорогах девки, её выпученные глаза и протяжное сипение создало панику, а по двору разлеталось страшное слово «ведьма».
ГЛАВА 11
Таисия была в ярости. Она понимала, что народ всё переврёт и ей ничего не грозит, а вот Доронины, а особенно Кошкины ещё пожалеют, что встали на пути у неё… у церкви.
Что там кричали в этом логове ереси? Ведьма?
Ну, так девчонка не выдержала присутствия божьего человека и призналась… выдала себя!
А Кошкина потворствовала, прикрывала… возглавляла! И муж её при молодом князе… наверняка вред творил, мысли его очернял, наветы наговаривал, своих врагов изводил его руками…
Да!
Она гордо вышла из дома Дорониных и горестно покачивая головой, собравшимся людям, села в сани.
Пусть теперь придумывают отчего матушка печальна!
Таисия всю дорогу тыкала в спину возчика посохом, чтобы он гнал лошадей. Ей необходимо было как можно скорее оказаться в монастыре, написать письма нужным людям и вывернуть ситуацию в свою сторону.
— Да что ж ты медлишь! — пихнула она в очередной раз возничего в спину, и он щёлкнул кнутом.
Лошади прибавили ещё ходу. Таисии было жарко и, несмотря на мороз, она распахнула полы верхней одежки, чтобы остудить пекло в груди.
Её сердце пылало от обиды и унижения, но она даже не думала успокаиваться. Острый ум женщины сейчас работал как никогда, подбирая те кары, что она обрушит на обидчиков. Они кровавыми слезами умоются…
— Останови! — неожиданно велела она, когда Москва осталась далеко позади.
— Тпру! Ленивые! — исполнил приказ возница и повернулся:
— Чего изволишь, матушка?
Игуменья огляделась.
