Боярышня Дуняша (СИ)

Ну, где там ум они приметили, если у неё всё в глазах расплывается, причем как зрительно, так и в мыслях.

Но в рассеянности сознания было спасение, потому что ощущать себя младенцем было

тоскливо, странно и… противоречиво.

Этот период остался в её памяти отрывками. Она запомнила ласковые руки и голос мамы, басовитое жужжание отца и грубоватый голос деда. Как бы Тоня ни пыталась сосредоточиться

и напомнить себе, что является младенцем только внешне, каждый раз таяла и испытывала

эйфорию при контакте с близкими.

замутненную радость и это было волшебно.

Мама, отец, дед часто брали свою кровиночку на руки и носили по дому, воркуя над ней.

Тоня от души дрыгала ножками и умилялась радостным возгласам взрослых. А ещё ей

нравилось касаться своими крохотными пальчиками лиц родных. Они от этого впадали в экстаз

и даже суровый дед восторженно лепетал всякие глупости.

Ещё были няньки и какие-то старухи. Их Тоня невзлюбила сразу. От них дурно пахло, но все

делали вид, что не замечают этого.

или луком, а старухи воняли издалека. То ли они плохо следили за своей гигиеной, то ли дело

было в невозможности освежить одежду. Как бы то ни было, Тоня терпеть не могла, когда они

брали её на руки, но, признаться, делали они это не часто. Мама не любила этого, а сама Тоня в

таких случаях плакала и выкручивалась. В ответ на свой малышовый протест всегда слышала

осуждающее:

— Строптивица растет! Ишь, норов кажет.

пропадет девка через выкрутасы свои.

— За языком следи, а то отрезать можно! — изредка огрызалась мама.

— Ой, матушка, это я так… по бабьей дурости, — тут же отступала вредная старуха, но все

они умели очень хорошо притворяться.

Тоня никак не могла понять, зачем мать держит подле себя баб и старух. Она такая

молоденькая и ладная, а окружила себя стервятницами. Ну, ладно, толстая нянька. Она хоть и

дышит чесноком, но вовремя меняет описанные тряпки и ловко подмывает, а остальные…

Антонина вновь не успела додумать и потерялась в буднях, лишь изредка выплывая из

рассеянности и играя с родичами.

— Э, ягодка моя, отпусти-ка бороду! Дай своему деде свободы… — просил Тоню крепкий

старикан. Она из озорства наоборот крепче ухватилась и потянула его к себе, чтобы погладить

по щеке. Соскучилась.