Поморщившись от набирающих обороты криков, Дуня поспешила войти в дом. Она велела Даринке приготовить письменный прибор и сказать, чтобы подняли наверх горячую воду, а сама присела за стол, куда уже ставили еду.
— Садись, Гаврила Афанасьевич, откушай со мной или желаешь сразу продолжить путь? День в самом начале, и ты успеешь до места доехать. Тебя же ждут товарищи?
— У меня ещё есть время, и если не прогонишь, то я всё же провожу тебя до Дмитрова."
"Евдокия помахала рукой ворвавшемуся в зал со смехом брату, чтобы присоединялся, но Ванюшкин дядька убедился, что с ней всё в порядке и повёл боярича проверить, как обихаживают их коней.
— Я не задержу тебя, — продолжила разговор Дуня. — Через час выедем. Хочу засветло добраться до Дмитрова.
— Коням нужно отдохнуть, — возразил Гаврила.
— Гаврила Афанасьевич, тут можно застрять. Посмотри, что с погодой делается! — запротестовала Дуня и неожиданно засмеялась. — Сама не пойму, о чём спорю с тобой, — пояснила она.
В зал вошёл взъерошенный Юрята и сразу же направился к столу, занятому боярышней.
Она удивленно посмотрела на него.
— Ишь как распалился, — ворчливо заметил дядька Гаврилы и сразу же уткнулся в миску со щами.
— Евдокия Вячеславна, — требовательно обратился Гусев, — нельзя оставлять боярышню Еленку одну!
Дуня разглядывала его, как в первый раз. Теперь глаза Юряты сверкали гневом, кулаки были сжаты, а на щеках играл румянец. Впрочем, румяными с улицы приходили все, но Гусев кипел жизнью. Куда подевалось его лениво-надменное состояние?
— С чего бы нельзя? — недоуменно спросила она, дивясь перемене настроения Юряты.
— И с чего бы одну?
— Этот Кузьмич груб с нею! Кто защитит её от него?
Евдокия и Гаврила с изумлением смотрели на него. Гаврила начал подниматься, чтобы не только ответить, но и выставить обнаглевшего Гусева, но Евдокия придержала его.
— Эвона как, — глубокомысленно протянула она. — От меня-то ты чего хочешь?
— Останься с нею, защити её!
Она рассмеялась, и её смех сдержал Гаврилу, как и неодобрительно сопящего Гришаню.
— Э-э, а ты? — по-простому спросила она Юряту.
— Я же с тобою, — удивился служивый и уставился на неё непонимающим взглядом.
Дуня какое-то время смотрела на него, не понимая, как такого человека могли прочить ей в женихи, потом криво улыбнулась и объявила:
— Коли ты при мне, то вот мое слово: оставайся. Разрешаю.
Краска от лица Гусева отпряла и ему потребовалось мгновение, чтобы перевести дух.
