— Хорошо тут, спокойно, и жратва приличная, — молвил Птурс, обглодав седло барашка. Он склонил голову, прислушался к заунывной индийской мелодии, что доносилась из главного зала, и добавил: — Музыка, правда, не та, не зажигает, но тут уж как в пословице: что в стакане, то и выпьем. Кстати, насчет стаканов… Светлая память Фархаду и Киму… помянем, не чокаясь.
— Мы их уже помянули, — возразила Инга.
— Помянули, — согласился Птурс. — Была бы водка, раз помянули — и довольно, а тут ширьяк. Им дважды надо поминать, для крепости.
Так что ты со мной, девонька, не спорь.
Они выпили: мужчины — на два пальца, Инга — чуть-чуть, чтобы поддержать компанию. Птурс крякнул, сунул медальон в щель под столом и заказал еще бутылку. Она прилетела на круглом маленьком подносе.
Столиков в заведении было только три, и два из них пустовали — народ гулял внизу, в «Пигге» и Других кабаках, отмечая победу над дроми. Причину их уединения Вальдес не знал, подозревая, впрочем, что Птурс и Кро вступили в сговор.
Должно быть, бродила у них мысль насчет него и Инги, и нельзя сказать, что была она Вальдесу так уж неприятна, хоть и явилась со стороны. Кроме того, он чувствовал вину — как-никак, девушка его просила, а он ей отказал, хотя и сделал правильно; чистая нелепость тащить ее на штурм Крысятника. Но все же надо компенсировать отказ, и лучший способ — посидеть в компании, в престижном тихом месте, куда без славных ветеранов на порог не пустят.
Он бросил взгляд за окно, на волшебный Замок, сиявший на фоне вечернего неба, потом присмотрелся к картинам, украшавшим салон.
Висело тут полдюжины полотен; два больших назывались «Даная» и «Утро в сосновом лесу» и, судя по надписям, были копиями шедевров, уцелевших случайно в эпоху Вторжения. Четыре остальных представляли собой портреты литераторов: сэр Вальтер Скотт в рыцарских доспехах, Роберт Стивенсон в костюме моряка, Дюма-отец в мушкетерской шляпе и Мисаил бен Ахман в чалме с рубиновым аграфом.
Похоже, рисовал их местный художник из китайцев — все казались слегка косоглазыми, а бен Ахмана украшали длинные жидкие усы.
Птурс тоже разглядывал писателей, и с особым вниманием — портрет Дюма-отца. Налюбовавшись, он разлил по рюмкам и промолвил:
— За «Трех Мушкетеров» тоже надо выпить. За Ивара, Боба Хайнса и Колю Хлебникова. Земля им пухом не будет, погибли они вдалеке от Земли и от Данвейта, как полагается каждому из нас.
