Некогда то был настоящий тракт, но за минувшее время его стеснили деревья, а покрытие, должно быть, лежало где-то в глубине, под слоями песка и земли. С высоты был виден город, освещенный солнцем, висевшим низко над рекой: ратуша, рыночная площадь, несколько храмов и мост, за которым зеленели фруктовые рощи и рисовые поля.
— Десять тысяч лет назад… — задумчиво промолвила Инга. — На Земле еще в пещерах жили, на мамонтов охотились… ни пирамид тебе, ни металла, ни кораблей, ни письменности… А здесь — пятьсот семейств, и в их распоряжении целая планета! Дворцы, дороги, парки! Почему же они отсюда ушли?
— Решили, что в астроидах комфортнее и безопаснее.
Полностью управляемая среда, — ответил Вальдес. — Теперь они не могут жить на планетах — привыкли к четверти нормального тяготения. Зато жизнь при низкой гравитации дольше, потому что кровеносные сосуды меньше изнашиваются и…
Инга внезапно ойкнула и прижалась к нему — из-за поворота вышел огромный дроми. Он был облачен в длинную синюю хламиду, опоясан широким ремнем и двигался неторопливо, переваливаясь и шаркая короткими ногами в плетеных сандалиях.
Кожа на его лице отвисла, чешуйчатые брылы достигали плеч, глаза казались тусклыми, будто затянутыми пеленой прожитых лет. Пахло от него не очень приятно, но все же терпимо.
— Пусть воды твоей жизни стоят высоко, — произнес Вальдес на языке лоона эо и сделал ритуальный знак приветствия.
— Пусть не заходит солнце над твоим жилищем, — ответил дроми, покосился на Ингу, сузил вертикальные зрачки и прошел мимо.
Сзади на его ремне болталась сумка с торчавшим наружу горлышком фляги.
— Кто… — пробормотала Инга, — кто он такой? Откуда?
— Фарлок, из мирных дроми. Не встречала таких? Их тут немного, и этот самый старый.
— Такой большой!
— Дроми растут постоянно, до самой смерти. Фарлок иногда поднимается к Замку, пьет бразильский ром и размышляет о вечном. Философ! Но, подозреваю, не той школы, что узаконена у дроми. Наверное, диссидент."
"— Вот как! — Инга уже пришла в себя.
— Еще одно чудо… А мне казалось, что дроми все одинаковы.
— В мире нет двух одинаковых песчинок, а это — живые существа, — заметил Вальдес. — Кро, правда, утверждает, что самосознание у них не такое отчетливое, как у людей.
— Кро? Опять Кро? Откуда он все это знает?
— Прожил жизнь, какая нам не снилась. Сто семьдесят лет и три года в здравом уме и твердой памяти… Кроме руки, колена и легкого ничего не потерял, а приобрел гораздо больше.
