Бойся меня

Может быть, твоя увлеченность карьерой заставила его почувствовать себя ненужным? Мужчинам регулярно требуются доказательства собственной мужественности и неотразимости…. Я его не оправдываю, ты не думай…

Я вновь подношу вино ко рту. Господи, неужели я настолько зациклена на работе, что даже лучшая подруга начала считать меня альфа-самкой, отпугивающей мужчин? Во время развода я слишком ушла в себя и долгое время ни с кем не обсуждала случившееся, и сегодня впервые слышу мнение Вики. Раньше она просто мне сочувствовала, а сейчас осмелилась поговорить на чистоту.

— Я очень старалась быть ему хорошей женой. Быть может, я просто не создана для брака.

В горле встает ком, который я безуспешно пытаюсь протолкнуть очередным глотком. Еще и Дима продолжает расстреливать меня взглядами. Средний палец, что ли, ему показать? Да ну нет, это будет совсем по-детски и недостойно. С того момента как я послала Гордиенко еще и двух недель не прошло. Хватит пока с меня.

Я подхватываю сумку и поднимаюсь:

— Вик, я до туалета дойду.

В женской уборной, к счастью, пусто. Помассировав виски пальцами, смоченными прохладной водой, я долго и тщательно поправляю макияж и после того, как убеждаюсь, что краснота спала, решаю, что можно выходить.

Толкаю дверь и замираю при звуке знакомого голоса.

— Привет, Мирра. Шикарно выглядишь.

Охлажденное лицо вновь начинает предательски нагреваться. Какого черта ему здесь нужно? Он специально караулил меня возле двери?

— Здравствуй и спасибо, — не удосужившись одарить бывшего мужа улыбкой, я демонстративно пытаюсь его обойти.

Очень жаль, что конституция гончей не позволяет Диме разжиреть. Было бы приятно увидеть его обрюзгшим и полысевшим.

— Мир, ну чего ты, а?

Я вздрагиваю, потому что он ловит меня за локоть. Мне хочется его моментально одернуть, но вместо этого я с презрительным значением смотрю на его пальцы.

— Извини, извини, ладно? — бывший муж отпускает мою руку и отступает, всем своим видом демонстрируя раскаяние за своевольный жест.

"Я оттряхиваю локоть и смотрю ему в лицо. Вельдман все еще вызывающе красив, и четыре года, прожитых порознь, не добавили ему не седины, ни морщин. На нем серая в цвет его глаз рубашка и безукоризненно сидящий костюм, из которых он теперь не вылезает.