Боль и сладость твоих рук

Вслед он таким нежным голосом сказал "жди меня там", что Ирину настиг внезапный ступор и нечто вроде панической атаки.

Она ясно осознавала, что самым здравым решением сейчас было бы одеться и уйти, ведь это несоответствие нежности слов и жесткости угроз начинало по-настоящему пугать. Если то, что было в ванной — лишь пролог, то к чему? К сцене из фильма ужасов, где маньяк с нежной извиняющейся улыбкой разделывает жертву на части и напоследок приносит посмертные извинения за причиненные неудобства?

В то же время решиться на уход без объяснений она просто не могла.

Другая часть ее разума подсказывала, что все эти страшные картинки — всего лишь выдумка, порожденная пугливостью. А чрезмерная пугливость ей свойственна. И пусть она еще плохо знала Тимофея, но Макс-то его знал? Да и не стал бы маньяк приглашать жертву к себе домой…

— Саба? — внезапно спросил объект ее мучительных размышлений почти над ухом, и Ира тогда вздрогнула всем телом. В своих панических размышлениях она даже не заметила, как он вошел, и на этот раз не удержала лица.

Должно быть, на нем отразились все ее мысли, потому что Тимофей неожиданно повеселел и хмыкнул:

— Не хотел бы я знать, о чем ты думаешь.

Ее новый взгляд заставил его посерьезнеть:

— Так… малыш, ну-ка успокойся немедленно, — приказал он. — Сядь.

Его приказной тон почему-то действительно успокоил ее, хотя она все еще чувствовала себя нехорошо. Судя по усиливающемуся звону в ушах, ей и правда стоило сесть, поняла Ирина.

Тяжело опустившись рядом, он привлек ее к себе, крепко обнял и принялся растирать холодные плечи, а потом руки по всей длине.

Чертыхнувшись, размотал влажное полотенце и, как есть, абсолютно голую, притянул ее к себе на колени, растирая все тело, пока она не начала дрожать и согреваться.

— Идем, оденешься, — сказал он тогда и потащил ее за руку в спальню. Там, недолго думая, выдернул из шкафа черный махровый халат размером с небольшую палатку, завернул ее в него целиком, крепко завязал пояс. Ира посмотрела в его хмурое лицо, на котором явно читались признаки тревоги и недовольства собой, и молча ткнулась носом в его обнаженную грудь.

Сам Тимофей стоял в одних домашних шелковых брюках и, в отличие от нее, совершенно не мерз.

— Я пошутил в ванной. И я не псих, если что, — наконец сказал он. — А вот ты, по ходу, параноишь маленько. И сейчас ты вся с головы до пят — пушистый махровый комочек невроза… впрочем, не без здравого смысла. Я бы тоже себя боялся.