Большие дела

— Это ничего. Главное, мы не смешиваем личное и общественное, правда? И ради общественного блага можем поступиться личным благополучием. Скажите, прав я или нет?

— Кто это «мы»? — свысока спрашивает он.

— Вопросом на вопрос некрасиво, — качаю я головой. — Мы, комсомольцы, передовой отряд молодёжи, кто же ещё? Так прав я?

— Вот и отлично. Благодарю за допущение. Пойдёмте, Эдик, выйдем. Я сказать вам хочу что-то с глазу на глаз, без свидетелей.

— Нет, — мотает он головой, — у меня работы много и, в отличие от вас, я рабочее время трачу исключительно и сугубо на работу.

— Похвально, да только так можно и работы лишиться. Пойдём, Эд, не пожалеешь. А если не пойдёшь, пожалеешь.

Он складывает губы, как попа у курочки и встаёт, шумно отодвигая стул. Присутствующие коллеги разом поворачивают головы, как стайка котят, следящая за движениями бантика на верёвочке. Мы выходим из кабинета.

— Пойдём вон туда, к окну, — показываю я рукой в конец коридора.

Мы проходим по бетонному, крашеному коричневой краской полу.

Краска кое-где истёрлась и теперь служит намёком на бренность бытия. Белая деревянная рама окна тоже демонстрирует скоротечность жизни, оказываясь совсем не белой при ближайшем рассмотрении.

Я сажусь на подоконник и с улыбкой-гримасой, подсмотренной у Злобина молча смотрю на Снежинского.

— Ну? — не выдерживает он. — Чего надо?

— Эдик, — говорю я. — Я нашёл тебе применение. Это прямо то, что надо. Ты же хотел пользу обществу принести? Настоящую, подлинную, чтобы знать, что от твоей работы многое зависит.

Не бумажки на счётах пересчитывать, а оставить след в истории.

Он сдвигает брови, не понимая пока, куда я клоню.

— Ну, допустим, оставить след, — кривится он, — это тщеславие. Для меня это не имеет значения, а вот польза родному предприятию, да, то что надо.

— Предприятию, — усмехаюсь я. — Бери выше! Не предприятию, а всей стране! Врубаешься? Ладно, не буду тебя загадками мучать. Мы получили комсомольскую путёвку в Тынду.

— Чего? — спрашивает он насмешливо. — В Тынду? Вы с ума сошли? Вас-то самих уже выписали из сумасшедшего дома?

— Нас ещё и не вписывали, — по-приятельски тепло улыбаюсь я. — Но дело не в нас, а в том, что стране нужны такие принципиальные и профессиональные кадры, как ты, Эдик. Ценишь ты нашу прозорливую и принципиальную доброту?

— Нет пока, — с сомнением в голосе говорит Снежинский.

— Ничего, главное, что она есть, доброта наша.