Босс моего бывшего

Спаситель обиженной невниманием мужа жены, надо же. Ты что, не видел, что она бухает?

– Видел… я даже просил её лечиться.

– Она тебя послала?

– Ага, но я всё равно собирался за неё бороться.

– Куда ты хотел её отвезти?

– К своей маме, – бросает тихо. – Она в деревне живёт, умеет всякими травами лечить хвори. Я думал, что она поможет Юле.

– Какой же ты очаровательный идиот, – меня душит смех, и я, запрокинув голову, хохочу, и хриплый звук отражается от каменных стен. – Юля и в деревне, надо же. Это лучшее, что я слышал в своей жизни.

Самое наивное и чистое. Ты, правда, верил, что она на это согласится?

– Она говорила, что я ей нравлюсь…

Только, видимо, о ребёнке так и не сказала. Продуманная.

– Я хотел её спасти! – с детской обидой говорит Вадик и снова шмыгает носом.

– От меня?

– От неё самой, – вздыхает и трёт кулаками глаза, ещё совсем мальчик, попавший в сети актрисы погорелого театра.

– Ты бы никогда её не спас. Никто не сможет, потому что Юля умеет только разрушать.

На меня наваливается тяжёлой плитой опустошение.

События сегодняшнего дня, правда и откровения душат меня. Стены подвала сжимаются вокруг, ломают остатки самоконтроля. Если я пробуду в этом доме ещё хоть немного, я сойду с ума. И это не фигура речи.

Я смотрю на парня, так легко поверившего, что несчастная женщина, рыдающая на заднем сиденье машины, способна стать лучше благодаря его любви. Он натянул стальные латы, опустил забрало, вонзил в воздух копьё и решил её спасти. Увезти в деревню, к своей маме и лечить там её, лечить… смешно и грустно одновременно.

– Дмитрий Николаевич, вы не думайте, я бы вернул вам машину. Отвёз бы Юлю в деревню и вернулся. Сам.

Этот разговор меня прикончит, как и несокрушимая наивность этого, в сущности, ещё ребёнка.

– Я очень устал, Вадик, – говорю, смахивая с лица невидимую паутину. – Поезжай к своей маме, попей её травки.

Он удивлённо моргает, до конца не веря, что во мне осталась капля здравого смысла и, чёрт его дери, благородства. Я такой правильный и милосердный, аж самому тошно.

Но я устал от грехов и крови, нажрался этим досыта.

Когда-то я искупался в чужой крови из-за Юли. Сделанного не воротишь, с этим дерьмом на совести придётся жить, но больше я в эту реку не войду.

Мои охранники популярно объясняют Вадику, что с ним будет, если он рискнёт сунуться обратно в город – на болтовню у меня не остаётся моральных сил, и я благодарен ребятам, что взяли на себя эту тяжёлую работу. Я стою на крыльце дома, курю.