Босс моего бывшего

В этой ласке больше интимности, чем во всей моей прошлой “взрослой” жизни с Лёней.

Тёмные глаза Поклонского горят в полумраке, уголки губ немного дрожат, скрывая улыбку, а рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, открывая взгляду дополнительные детали татуировки.

– Что у тебя набито? – подбородком указываю на грудь.

– Хочешь посмотреть?

– Хочу, – сглатываю и поднимаю взгляд выше, смотрю в чёрные глаза.

Дмитрий улыбается уголком рта, обольстительно поднимает левую бровь и вытягивает рубашку из брюк. Рывком расстёгивает, ткань по швам трещит, а несколько пуговиц летят на пол, звонко перестукиваясь.

– Смотри, – отбросив в сторону испорченную рубашку, Дима слегка подаётся назад, открывая взгляду голый татуированный торс.

Татуировка… большая. Она занимает почти всю площадь груди, перетекает на плечи, стекает вниз по руке. Выпуклые вены на предплечье теряются в черноте чернил, кажутся продолжением узора, его органичной частью, словно именно таким Диму создала природа.

– Это дерево? – спрашиваю, вглядываясь в мелкие детали.

Лёня никогда бы не украсил себя подобным образом: слишком дорожит красотой тела и боится боли.

– Больно было? – спрашиваю, путешествуя взглядом по узорам.

Между нами до смешного маленькое расстояния, мы соприкасаемся коленями, и даже воздух в этот момент стал гуще.

– Совру, если скажу, что нет. Но терпимо. Когда в тебя стреляют, больнее в разы.

Пугаюсь его слов, а Дима улыбается и, взяв мою руку в свою ладонь, кладёт себе на поясницу – пальцами на глубокий круглый шрам, находящийся в нескольких сантиметрах от позвоночника.

– Давняя история, – отвечает на незаданный вопрос. – Но шрам остался.

Дима смотрит на меня, привычно склонив голову к плечу, многое пряча во взгляде, а я снова впиваюсь глазами в татуировку.

– Коснись, – предлагает, и сам кладёт мою руку на свою плечо.

Его кожа тёплая, даже горячая, а ладони прохладные. Меня пробивает током от такого контраста, кончики пальцев покалывает, и я сильнее дрожу.

– Есть вещи в моей жизни, о которых я не умею разговаривать.

– Сам?

– Я же архитектор, – усмехается. – Дерево нарисовать смогу. Это дерево жизни, на его ветвях живут те, кого я когда-то потерял. Хотя бы так они живы и всегда со мной.

– На каждой ветке?

– Нет, но у меня было много потерь, – поясняет сумрачно и подтягивает моё кресло на себя, уничтожая остатки свободного пространства между нами.