Переехав и получив от американцев аванс, она тут же отправила деньги матери и пригласила ее в гости.
Мама приехала, поахала и на зеркальные шкафы в ванной, и на холодильник, и на то, что у Люды есть отдельный диванчик для гостей, а не какая-нибудь там раскладушка или матрац на полу.
Потом они с мамой гуляли по центру, пили кофе в небольшой кафешке неподалеку от Пушкинского музея, любовались храмом Христа Спасителя и фонтанами в парке Победы. А вечером пили чай с тортом, сидя в плетеных креслах на балконе Людиной квартиры, где Джейн расставила горшки с цветами, и любовались закатом над Москвой.
Это чаепитие тоже больше напоминало кадры из заграничного фильма, чем реальную жизнь, к которой привыкли Люда и ее мама.
Аккуратно собрав ложкой крошки пирога с блюдца, мама вздохнула и сказала: «Какая же ты у меня молодец, дочка!»
Через три дня мама уехала. Люда надавала ей подарков для Лидки, а еще — ананас и две банки красной икры. Она представляла, как Лидка обрадуется никогда не виданному ананасу и как мама с гордостью будет рассказывать соседям про дочь, которая в Москве как сыр в масле катается.
Два месяца Люда пила какие-то таблетки и ездила на уколы в медицинский центр. Это было необходимо, чтобы подготовить ее организм к беременности. «Чего готовить?» — удивлялась Люда. С Лидкой вон она ни к чему не готовилась, даже не думала об этом, просто забеременела, а потом родила — и все.
Когда врачи сказали, что она готова, Люда легла в клинику на два дня, и ей сделали так называемую подсадку эмбриона.
Процедура оказалась практически безболезненной, хотя и немного противной. Конечно, а что ты хотела, милая? Двадцать тысяч долларов за шоколад в мармеладе?
Врач сказал, что это удивительно, но все получилось с первого раза. Эмбрион прижился и стал развиваться. Люде сделали УЗИ. Джонсоны сидели тут же и во все глаза глядели на монитор, по которому шли волны и точки, а больше ничего не было видно. На Джонсонов эти волны в мониторе произвели неожиданное впечатление. Они обнялись, и Джейн расплакалась.
Она стала целовать Люду, прижиматься к ней мокрой щекой и все твердила: «Сэнк’ю, оу, сэнк’ю…»
Забеременев, Люда как-то вдруг очень похорошела. Она никогда не была красавицей, но теперь, глядя на себя в зеркало, радовалась, какие у нее румяные щеки, и блестящие волосы, и как ладно сидит полосатое платье, купленное на деньги Джонсонов в магазине для будущих мам на Кутузовском проспекте.
Врач сказал, что беременность украшает женщину.
