Войдя в квартиру, она, не разуваясь, чего прежде никогда себе не позволяла, прошла прямиком к кровати, упала поверх покрывала и зарыдала в голос. Она вдруг поняла, что ничего этого — ни мужа Витальки, который носит ее на руках, ни собственной хорошей жизни — у нее нет. Все, что у нее есть в жизни хорошего, принадлежит Джонсонам: и полосатое платье из магазина для будущих мам, и апельсиновый сок в холодильнике, и балкон с геранью и плетеными креслами, и ребенок, которого она носит, — тоже.
Очень скоро Джонсоны заберут у нее все. И герань, и холодильник с соком. И малыша, которого она про себя называла вовсе не Виталькой, а Лысиком.
— Дура! — обругала себя Люда. — Зачем тебе этот их американский Лысик? У тебя Лидка, и мама, и Джонсоны тебе дадут денег.
Но почему-то все равно было грустно. Ребенок у нее внутри рос, он уже начал толкаться, Люда представляла, какой он маленький и какие у него тонкие пальчики… Она почти не помнила маленькую Лидку, а этого ребенка у нее вообще сразу отберут.
Ну что за жизнь!
Прорыдав два часа и оплакав всех и вся — и Лидку, и Лысика, и маму, и себя, — Люда все же вытерла слезы рукавом, умылась и решила впредь держать себя в руках и относиться к Лысику не как к Лысику, а как к работе. Ты им — ребенка, они тебе — деньги. Вот и все. И никаких сантиментов. Мечтать могут себе позволить богатые и благополучные. И нюни распускать тоже. А Люда — не может. У нее мама, которая мечтает, что дочка выбьется в люди, и дочка, которая Люду знает только по фотографиям.
Не нужен ей никакой американский Лысик. Ей надо, напротив, успокоиться, не волноваться и смотреть веселый сериал. Потому что, если она станет волноваться и расстраиваться, доктор говорит, что беременность может пойти с осложнениями. И работа будет сделана плохо. И Люда не получит своих денег.
Она выпила валерьянки, которую ей на всякий случай выдали в клинике, и включила телевизор.
* * *В дверь снова позвонили.
— Сань! — заорала я. — Ты не слышишь? В дверь звонят! Открой, я не могу!
— Мам, я тоже не могу, — придушенно отозвалась Сашка. — Ты меня в комнате забаррикадировала, пока не уберешь коробки, мне не выйти…
Мамочки мои! А ведь и правда! Перед дверью в комнату высились баррикады из коробок с нашим скарбом. Из верхней торчала ручка от пылесоса.
— Санька, я сейчас дверь отопру и тебя освобожу.
