Она мечтала сделать из меня дипломата, аристократа, требовала учиться, постигать тонкости этикета и законодательства. А я сбегал к отцу, заслушиваясь его историями о Мордаке, о настоящих героях, которые оберегали наш мир, и мечтал, что когда-нибудь стану таким же.
Форест замолчал, рассматривая воду в прозрачном стакане.
— У меня было идеальное детство. Но в семнадцать оно закончилось. Отец не дожил до моего восемнадцатилетия всего полгода. В последние месяцы он очень болел, практически не вставал. Отца мучили такие сильные боли, что приходилось литрами вливать в него зелья, чтобы хоть немного помочь.
Мать… она полностью отстранилась. Уехала поправлять здоровье и расшатанные нервы. Пыталась и меня забрать, но я наотрез отказался покидать отца. — Форест немного помедлил и тяжело вздохнул. — В последние дни было особенно тяжело. Он почти не приходил в себя, полностью погрузился в воспоминания, снова и снова сражаясь бок о бок со своими погибшими друзьями. Лишь в самые последние часы… разум снова вернулся, и отец узнал меня.
Именно тогда он и поведал мне правду.
Форест вновь сделал паузу, тяжелую, напряженную, полную мучительной боли.
— После пережитого он не собирался заводить семью, строить личную жизнь. Кому нужен калека с наградами? И детей он тоже не мог иметь, — жестко закончил он.
Я тихо ахнула и поспешно прикрыла рот рукой. Но было поздно. Наши глаза встретились, и я отчетливо увидела в них боль."
"— Зато у него имелся старший брат, — скривив губы в язвительной усмешке, продолжил Форест.
— Наследник, гордость семьи, красавец-дипломат, который всю жизнь колесил от одного государства к другому. Он со своей семьей объездил весь Альянс. За всю жизнь я видел его всего лишь дважды и восторга не испытал. Напыщенный индюк, разодетый в шелка, от которого несло дорогим парфюмом, а пальцы не сгибались от перстней с крупными камнями. Высокомерный, наглый, самоуверенный. Зато мать его боготворила, заглядывала в рот, громко смеялась над каждой нелепой шуткой и все подталкивала меня к нему.
Я же отчаянно сопротивлялся и старался держаться рядом с отцом. Они потом страшно ругались в кабинете из-за этого.
Форест сделал глубокий вдох и на его лице заплясали тени, делая черты лица грубее и массивнее. Я уже подозревала, что сейчас услышу и сжимала кулаки, не представляя, как облегчить его боль.
— Этот напыщенный индюк и был на самом деле моим… отцом. Влюбившись, моя мать наплевала на мораль, запреты и закрутила роман с женатым мужчиной.
