Ведь я для него – не человек, а представитель обреченного класса… он хотел уже забрать мои документы, как вдруг вошел высокий седой человек со шрамом через всю щеку, взглянул на меня и спросил хриплым голосом бывалого солдата:
– Кто такая?
Мой комиссар (как это смешно звучит!) вскочил, вытянулся по швам и отрапортовал:
– Гражданка Слепнева, просит выпустить в Париж якобы для обучения!
– Почему “якобы”?
– Врет, нутром чую! У меня чутье на контру!
– Чему собираетесь учиться? – спросил седой, повернувшись ко мне.
– Живописи.
– Выпустить! – Седой мельком взглянул на “моего комиссара” и вышел из комнаты, вышел из моей судьбы.
И вот я иду по Латинскому кварталу, и вокруг меня звучит упоительная французская речь…
Все вокруг так странно, так непривычно. На улице стоят певцы с нотами в руках, поют что-то грустное, трогательное. Вокруг них толпятся зеваки, подпевают, не всегда попадая в мелодию, бросают серебряные монеты. Прямо на тротуарах выставлены кровати, стулья, зеркальные шкафы – так здесь торгуют мебелью.
Прохожие как ни в чем не бывало лавируют между креслами и буфетами. Повсюду, прямо на улицах, стоят многочисленные писсуары, на них – рекламные плакаты: шоколад Карл Фацер, какао ван Гуттена. На улице холодно, но парижане не спешат: они не идут по делам, а гуляют. Очень много кафе, и возле каждого, несмотря на холод, выставлены столики, за ними сидят люди, пьют кофе или ликер, кутаясь в пледы. Тут же чадят жаровни, чтобы обогреть смелых посетителей, а по сути – протопить улицу.
Вокруг носятся мальчишки-газетчики, отчаянно кричат сорванными голосами: “Ля патри”! “Ля пресс”! “Либерасьон”!"
"– Столица мира! – говорит Серж, мой новый знакомый, в недавнем прошлом – петербургский студент. – С виду – столица мира, а на самом деле – сумасшедший дом!
– Вот в России – и вправду сумасшедший дом! – возражаю я и замолкаю: я знаю, что Серж воевал добровольцем у Деникина, чудом вырвался в Константинополь, так что про нынешнюю Россию знает не меньше моего.
В одном из кафе за столиком сидят мужчина и женщина, едят свинину с бобами.
Вдруг отрываются от еды, целуются и как ни в чем не бывало продолжают есть.
– Бог мой, как это некрасиво! Как это безнравственно! – возмущаюсь я, отводя взгляд.
– Вы зря кипятитесь, – возражает Серж. – Это другой народ, другие обычаи, не судите их по нашим законам. Для них поцелуй – это что-то вроде ласкового слова или приветливого взгляда, в нем нет ничего интимного, ничего требующего уединения.
