Девушке было лет семнадцать, и она была красива. Командир карательного взвода с трудом удержался от соблазна и небрежно отмахнулся:
– Возьмите ее себе. Только не оставляйте после себя следов.
– О, нет, – заверил его помощник, бывалый роттенфюрер.
Через полчаса дом, где эсэсовцы развлекались с девушками, горел.
Вспоминая все это, шарфюрер со скрытым страхом гадал, что будет дальше с ним и остальными пленными эсэсовцами."
"Ходили жуткие слухи, что русские мстят эсэсовцам, забивая стреляные гильзы в голову.
Связывают и суют за пазуху гранаты с выдернутым кольцом, а потом смотрят со стороны, как разлетаются внутренности.
Такими вещами (и пострашнее) занимались сами «рыцари эсэс». Некоторые ожидали, что им отплатят той же монетой. Штурмфюрер выхватил тщательно спрятанный карманный пистолет «уник-элит» и без раздумья приставил к виску.
– А ну, не балуй! – кинулся к нему сержант с автоматом наизготовку.
Раздался сухой щелчок. Пистолет был слабый, калибра 6,35 миллиметра, маленькая пуля не сразу убила штурмфюрера.
Его перевязали и отнесли к остальным раненым. Опытная медсестра покачала головой, а когда очнувшийся офицер потянул к ней руку и стал просить о помощи, она лишь вздохнула:
– Тебе уже никто не поможет. Молись своему богу, если он у тебя есть.
По щекам шарфюрера скатилась слеза.
Человек двадцать власовцев, переминаясь, смотрели на особиста Артюхова, которому поручили отвезти их в штаб дивизии. Солдаты из комендантского взвода стояли настороже, они знали, что власовцам терять нечего.
– Что, до ближайшего леска прогуляемся, а там прости-прощай, моя Маруся. Постреляете нас?
Это проговорил высокий крепкий парень в пилотке с орлом. Артюхов равнодушно отозвался:
– Судить вас будут. А предателей не расстреливают. Вешают.
– Ясно, – протянул парень. – Значит, еще немного поживем.
А взводный старшина, лет сорока, добавил, когда Артюхов отошел:
– С каждым разбираться будут. Кто в расстрелах участия не принимал, могут и лагерем отделаться.
– Лет на двадцать пять…
– Это как суд решит.
Все же двое власовцев попытались бежать, когда их повели. Старшина и несколько конвоиров открыли огонь. Оба беглеца упали на поляне, не добежав до леса десятка шагов.
Оберста вели отдельно. Его обыскали, забрали документы, сняли часы. Немного говоривший по-русски, он пожаловался лейтенанту-особисту:
– Что, полковнику не положены даже часы?
– Что вам положено, определят в суде, – ответил особист.
