Потом тот, что повыше и поздоровее, повернулся, оглядел тесный зальчик, презрительно скривил большой рот и сказал с сильным акцентом, похоже, умышленным:
– Ну и свинарник здесь…
– А в этой стране, – добавил второй, – только такие свинарники и есть…
Первый согласно закивал, сказал что-то по-своему и добавил уже по-русски:
– Какие люди, такое и все остальное…
Парни могли бы обсуждать свое отношение к России и на своем языке. А раз обсуждали это умышленно громко и по-русски, следовательно, они усиленно напрашивались на скандал.
Сами напрашивались. Обдуманно. С чувством собственного глупого превосходства. Обычная необоснованная завышенность самооценки, свойственная мелким нациям.
Двое опохмеляющихся мгновенно оценили ситуацию – торопливо проглотили свою выпивку и друг за другом выскользнули за дверь. Прыщавые девушки за стойкой не реагировали. Похоже, сыром от пиццы уши залепили. А Сохатый реагировать права не имел. Он судорожно вздохнул, пытаясь подавить гнев.
Парни повернулись к нему, один откинул полу куртки.
Демонстративно откинул, чтобы видно было кобуру и торчащий из нее пистолет.
Дым Дымыч мысленно усмехнулся. Он сразу заметил в рукоятке место, где вставляется баллон со сжатым газом, – пневматикой пусть детей пугают, даже если эта пневматика и американская. Он мог бы точно так же откинуть полу своей куртки, но делать этого не стал. Допив кофе, Сохатый взял левой рукой тарелку с чашкой и двинулся мимо парней, якобы убирая за собой посуду. Правая рука висела свободно и расслабленно.
До последнего момента Сохатый не знал, что произойдет дальше.
Здравый смысл, более того – зрелый профессионализм подсказывали ему, что лучше уйти. Не для разборок с незнакомыми прибалтами он вышел сегодня из дома. Ему казалось, что он передвигается очень медленно, не передвигается даже, а словно плывет над полом – так, по нарастающей, вскипала в нем ярость и вспышками в мозгу промелькнули обрывки воспоминаний из его прошлой жизни…
Сохатый остановился под насмешливым взглядом парней. Каждый из них на полголовы выше.
– Ребята, я за Россию, за русских, очень много крови пролил. И своей, и чужой… – сказал он тихо и вроде просяще, почти что виновато, но в действительности с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на истеричный крик, вообще-то ему не свойственный.
И тут же правая рука сработала сама. Ладонь развернулась; кверху пальцы, разминаясь, сделали какое-то берущее движение, потом напряглись и ударили, входя в расслабленный живот первого – прямо под печень.
