Ели они самые незатейливые блюда, но ей нравилось обходить все лавки, делая свои скромные покупки; готовить себе одной она не хотела и днем ела хлеб с маслом, запивая его какао; потом она выносила колясочку и отправлялась гулять с ребенком, а вернувшись домой, сидела сложа руки до самого вечера. Она чувствовала такую усталость, что ей не хотелось лишних хлопот. Филип поручил Милдред заплатить за квартиру, и она завела дружбу с его замкнутой хозяйкой; через неделю она могла рассказать Филипу о его соседях больше, чем он узнал о них за год.
– Хозяйка – очень симпатичная женщина, – заявила как-то раз Милдред. – Настоящая леди. Я ей сказала, что мы женаты.
– Ты думаешь, без этого нельзя?
– Надо же мне было ей что-то сказать. Ведь это выглядит странно, что я здесь живу, раз мы не женаты. Уж и не знаю, что она может обо мне подумать!
– Сомневаюсь, чтобы она тебе поверила.
– Пари держу, что поверила. Я ей сказала, что мы женаты уже два года – понимаешь, из-за ребенка, – но твои родные и слышать об этом не хотят, пока ты еще студент; вот нам и приходится все держать в секрете.
Но теперь они согласились, и мы все поедем к ним на лето.
– Ты известная мастерица придумывать всякие сказки, – сказал Филип.
Его немножко злило, что Милдред по-прежнему любит приврать. За последние два года она ровно ничему не научилась. Но он только пожал плечами. «В конце концов от кого было ей научиться?» – подумал он.
Вечер был прекрасный – теплый и безоблачный; казалось, все население южного Лондона высыпало на улицы. В воздухе было что-то будоражащее; лондонцы сразу же чувствуют перемену погоды – их неудержимо влечет вон из дома.
Убрав со стола, Милдред подошла к окну. Снизу доносился уличный шум
– голоса прохожих, стук колес, дальние звуки шарманки.
– Тебе, наверно, нужно работать? – грустно спросила Милдред.
– Не мешало бы, но надо мной не каплет. А что?
– Мне бы так хотелось пройтись. Мы не можем покататься на империале?
– Если хочешь.
– Пойду надену шляпу, – радостно сказала она.
В такой вечер было почти немыслимо усидеть дома.
Ребенок спал, и его спокойно можно было оставить одного; Милдред говорила, что всегда оставляла его по вечерам, когда выходила из дому, – он никогда не просыпался. Милдред, надев шляпу, вернулась; она была очень оживлена. По случаю прогулки она чуть-чуть подрумянила щеки. Филип решил, что она порозовела от удовольствия; он был тронут ее ребяческой радостью и упрекал себя за то, что был с ней слишком суров. Выйдя на воздух, она засмеялась.
