– Теперь я вижу, что в Петербурге не ошиблись, послав вас сюда, – сказала омерзительная старуха, распялив рот в самой сладкой улыбке. – Держите.
И она извлекла из складок своей юбки небольшой сверток, который протянула Алексею.
– Что это? – спросил молодой человек в удивлении.
– Письма Эльстона княжне, – с готовностью отвечала фрейлина. – Которые она посылает через горничную, изображающую любовь к слуге Эльстона. Вы ведь сразу об этом догадались, да?
И она торжествующе поглядела на него.
– Но Полина… я хочу сказать, вторая фрейлина… – Алексей не мог опомниться от изумления.
– Она уверяла меня, что между княжной и Эльстоном ничего нет!
– Вторая фрейлина знает ее высочество всего несколько месяцев, – заявила Голикова. – А я – с самого детства. Это всегда был скрытный, упрямый, своевольный ребенок. Вторая фрейлина уверена, что у ее высочества от нее нет тайн, только потому, что она понятия не имеет об истинном характере Александры Михайловны.
Алексей молча переводил взгляд с Голиковой на сверток и обратно.
– Могу ли я поинтересоваться, где вы достали эти письма? – даже не пытаясь скрыть резкость, спросил он.
– В бюро ее высочества, – с готовностью ответила старуха. – Она хранит их в особом ящичке, о котором вторая фрейлина понятия не имеет.
Алексей хотел было сказать, что это подло – читать письма постороннего человека, отправленные другому постороннему человеку, – но вспомнил, кто он сам, с кем разговаривает, для чего его прислали в этот мирный французский городок, и промолчал.
Нет, ему явно не к лицу было читать проповеди.
– А ее высочество… Я хочу сказать, разве она не заметит…
– Нет, – коротко ответила Голикова. – Ее высочество вернется с прогулки не ранее семи. До семи вы успеете их просмотреть?
Алексей ответил сквозь зубы: «Несомненно» – и протянул руку за письмами. Маленький сверток, пахнущий фиалковыми лепестками (наверное, они хранились в том же ящике), лег в его руку.
– Я бы хотел сам просмотреть их, – проговорил Алексей, не глядя на фрейлину.
– Это дело… оно очень щекотливое и совершенно особенное.
Он и сам не заметил, как перешел на язык незабвенного графа Чернышёва.
– Я вас оставляю, – учтиво промолвила Голикова, приседая. – Так до семи, cher neveu[8].
Она сделала еще один реверанс и скрылась за дверью.
Алексею хотелось выругаться, и он выругался. Но письма были у него, и другого выхода, кроме как ознакомиться с ними, у него не имелось.
