– Тебя же в армию загребут! В стране Чечня! Я же с ума сойду! – и принималась плакать.
Маму он жалел ужасно, но стоял на своем – поступать не буду, пока не пойму, чего хочу.
Тогда отец, останавливая все эти дебаты, вынес свой вердикт:
– Это твой первый, важный и самый серьезный мужской выбор, сын. – И предупредил: – Делая его, ты должен понимать, что берешь на себя всю меру ответственности за его последствия. Даже если сто раз пожалеешь потом, что так настаивал на этом своем решении.
– Я понимаю, пап, – уверил Артем.
Он еще тогда крепко поспорил с Игореней, доказывая тому свою правоту, а друг отговаривал и вразумлял:
– Да какая армия… твою дивизию! – возмущался Брагин. – С твоей башкой и «ать-два от меня и до того дуба»? Какие сапоги? Ты охренел, Горыч, реально! Зашлют под пули, и пропал профессор.
– Да фигня все, прорвемся, – беспечно отмахивался Артем.
Так и проспорили до самого призыва Красногорского в ряды Российской армии.
Мама, не уговорив сыночка, не смогла все же оставить такое дело на самотек, нашла какие-то связи, знакомства-через-знакомства, вышла на начальника районной призывной комиссии и уговорила, а может, и заплатила, сие до сих пор остается личной тайной Лидии Архиповны, чтобы не отправлять единственное неразумное чадо на Кавказ.
Да, видимо, так усиленно уговаривала и достала вояк, что заслали Красногорского… как бы это сказать-то мягко и цензурно? – далеко… Аж за полярный круг. Но не просто тебе за полярный круг, а в закрытую, засекреченную часть ПВО, то бишь войск противовоздушной обороны, обслуживающую шахты с ракетно-ядерными зарядами стратегических ракет.
И вот так у нас сложилась действительность – стоит их часть, и на несколько сотен километров вокруг только тайга и тишина-а-а, мать ее. И никакого человеческого жилья. И спецснабжение раз в месяц, если доедет.
А на дворе девяносто седьмой год и в стране полный развал… а они служат!
– Я пожалел не сто раз, как предполагал отец. А по сто раз каждый день, – тихо засмеялся Артем.
– До того, как попасть в часть, была сначала учебка. И, помнится, ползу я себе на пузе до условного противника, по раскисшей глине (несколько дней подряд дожди затяжные шли, а как перестали, так нас на полигон и загнали). Так вот, ползу я с автоматиком в руке, весь в грязище, в дерьме коровьем, в сапогах хлюпает, рожа в грязи, во рту, в носу, везде грязь, промок до белья и матерю себя последними словами.
