Но тогда я тем более не понимаю, почему он решил уподобиться тому, чьи ошибки так ясно осознает.
– Когда к власти пришел мой отец, государственный долг страны уже превышал ее годовые доходы, но я надеялся, он сможет вытащить Тодорию из долговой ямы. Он был разумным и весьма неприхотливым человеком. Он как раз не любил балов. И поначалу его политика не вызывала никаких нареканий – он сократил расходы двора и был полон желания расплатиться с долгами. Вот только способ он выбрал неправильный. Он всегда считал, что в горах Тодории таятся несметные сокровища, и когда крестьянин нашел в пещере большой золотой самородок, отец словно обезумел.
Он был уверен, что найдет залежи. Рудники стали его наваждением. Он снова стал занимать за границей.
– Вы не пытались его остановить?
Он по-прежнему стоит, повернувшись ко мне спиной. Наверно, ему так проще говорить. Хотя на самом деле он мог бы вовсе этого не делать. Зачем ему оправдываться? Тем более, передо мной?
– Это было невозможно. Он не слушал ни меня, ни членов государственного совета.
А я понимаю – он пытается оправдаться не передо мной. Перед собой.
– Должно быть, вы хотите спросить, сударыня, почему же я сам, став королем, пошел по стопам своих предков? Это хороший вопрос. Но, думаю, ответ на него вас удивит.
Он, наконец, поворачивается. Он выглядит усталым и совсем не похож на того блестящего и уверенного в себе человека, каким предстал передо мной в первые минуты нашего знакомства.
– Так вот, сударыня, – я не пытался изменить привычный уклад жизни королевского двора и моих приближенных и предотвратить финансовый крах Тодории потому, что полагал, что большая часть долгов будет списана после того, как Тодория присоединится к Франции.
Что? Месье Амбуаз приглашает меня сюда, чтобы попытаться это предотвратить, вычислив французских шпионов, а сам король не видит в этом ничего дурного?
– Да, правда такова, что если бы во Франции удержалась монархия, мы бы уже стали частью этой страны. Я вел переговоры с Людовиком Шестнадцатым – пытался выторговать для нас как можно более выгодные условия.
Может быть, вы не поверите мне, но я думал не о себе – о народе. Не только наших дворян, но и крестьян должны были освободить от тех самых налогов, которые так волнуют вас, на весьма длительный срок.
Я не верю своим ушам. Он был готов отказаться от короны ради привилегий для своих подданных? Нет, тут что-то не то.
Он понимает мои сомнения.
– Не верите в мое бескорыстие, сударыня? Ну, что же – ваше право.
