- Первые два слова - позывные, ты будешь передавать их на указанной волне. А окончание фразы - отзыв… Если кто и перехватит их, ни о чем не догадается.
- Понятно.
- Затем я могу пожелать тебе спокойного пути, - сказал майор и даже пожал ему руку. - Иди, голубчик, иди, - сказал он. - Время - деньги. Иди и освобождай свою родину. Мы тебя не забудем.
Все было предельно ясно: иди и освобождай свою родину, а мы тебе будем платить за это двести долларов в месяц.
Особенно противно прозвучало слово «голубчик».
Оно было сказано очень правильно, четко, по-военному. Должно быть, этот майор очень старательно изучал русский язык и знал слова, какими следовало поощрять тех русских парней, которые соглашались за умеренное вознаграждение рисковать своей жизнью и освобождать Россию для американцев.
Не успел он выйти от майора, как его повели к самолету. Черное небо, черное поле, черные тени незнакомых людей… Он не успел даже как следует рассмотреть самолет. Заметил только, что он был без опознавательных знаков.
- Быстро, быстро! - сказал ему кто-то из темноты. - Пилот должен к утру вернуться.
Анохин поднялся в самолет. В кабине самолета находился незнакомый человек в штатской одежде, с узким лицом и прищуренными глазами. Он приблизился к Анохину.
- Как вас зовут? - строго спросил он.
Анохин не знал, каким именем ему надо назваться: своим настоящим или кличкой, под которой он числился в списках школы.
- Поль, - ответил он наугад.
- Отлично! - сказал незнакомец. - А меня зовут Ральф.
Будем знакомы.
Он пожал Анохину руку и указал на кресло.
- Садитесь!
Около кресла лежал аккуратно сложенный парашют и стоял чемодан со всем его шпионским снаряжением. Анохин сел.
Незнакомец выглянул наружу, что-то сказал и захлопнул дверцу кабины. Потом он вернулся и сел напротив Анохина.
Зарокотал мотор, и почти одновременно в кабине самолета погас свет.
- Можно немножко спать, - сказал незнакомец в темноте. - Я вас буду разбуживать над Россией.
Но спать Анохин не мог.
Как майор его ни подбадривал, ему сейчас не так уж хотелось на родину… Но выхода у него не было.
То, что оставалось позади, не вызывало у Анохина никаких сожалений. Аккуратные и чересчур прилизанные немецкие городки. Шумные и слишком безалаберные французские городки. Раскаленные и насквозь пропыленные африканские городки. И лагеря, лагеря, лагеря. Для беженцев. Для военнопленных. Для волонтеров. Для мобилизованных. Для безработных. Для рабочих.
