- Прости, пожалуйста, я не знала, - в горле моем встал противный, мешающий дышать комок. - Я даже не думала, что это может быть связано с Мариной и... Просто гадко все, грязно! Прости...
Он ничего не сказал, одной рукой прижал к своему плечу мою голову и потерся подбородком о макушку, словно желая удостовериться, что я здесь, я - его, и я никуда не денусь в ближайшие сто лет...
Глава десятая, в которой я узнаю о репродукциях на стене, и история получает новый поворот."
"В бабушкиной комнате пахло сухим печеньем и церковными свечками.
Несколько свечек, заботливо обмотанных куском белого полотна, лежало на деревянном столе. Рядом стояли маленькие иконки в металлическом окладе и пара древних рождественских открыток с пухлощекими ангелочками. Сквозь плотно задернутые шторы в комнату пробивался желтый свет уличных фонарей. Бабушка вязала. Близоруко щуря слезящиеся глаза, поочередно склоняя голову то к одному плечу, то к другому и как-то неловко поддевая темными пальцами короткие спицы.
Получался то ли носок, то ли гольф непонятного размера серый с широкими красными полосками. Я сильно подозревала, что вяжет бабуля не для того, чтобы что-нибудь в результате связать, а просто, чтобы разминать ревматические руки. Седые её волосы были заплетены в две девичьих косички, и те, перекрещиваясь, крепились за ушами старинными черными ""невидимками"".
Я сидела на кровати, заправленной оранжевым покрывалом - той самой, на которой провела свою первую ночь в Михайловске, и читала ""Поющих в терновнике"".
Книжку Леха разыскал у мамы в шкафу, отряхнул от пыли и сурово пообещал мне, что проведет экзамен по прочитанному. Сам он в данный момент помогал Елене Тимофеевне наводить порядок на антресолях. Я не лезла, без особых усилий убедив себя в том, что сыну необходимо пообщаться с матерью наедине, без присутствия потенциальной невестки.
Из коридора то и дело доносился стук падающих книг и картонных коробок, тянуло нафталином и дихлофосом. Бабушка продолжала умиротворенно вязать.
Спицы поблескивали в её руках, носок зрительно не удлинялся. Красавец-священник из книжки медленно, но верно проникался чистой любовью к крошечной рыжеволосой девочке. Маленькой и глазастенькой, с ""тициановским"" цветом волос.
Хоть убей, я не могла сейчас припомнить никакой картины Тициана, кроме ""Данаи"". Зато Ван Гоговские всплывали в памяти пачками. ""Натюрморт с синими перчатками""... ""Пейзаж в Овере после дождя""...
