Бумажные крылья

Что значит улыбаться по-настоящему, всем сердцем своему отражению в старом зеркале, чистя зубы его щеткой и не замечая ни одной морщинки под глазами.

В холодильнике оказалось пусто, и мне пришлось идти к бабе Анфисе под таким же пристальным надзором из-за заборов и внимательными взглядами соседей, потому что выглядела я презабавно в своем высохшем, но помятом платье, и в резиновых сапогах Вадима, так как мои туфли приказали долго жить и от грязи не отмывались. Я купила у нее молоко с творогом, пирожки с капустой, все это оставила на столе у кровати и, кое-как отмыв свои туфли, все же поехала домой.

Вадим вряд ли согласится переехать ко мне. Хотя стоило попробовать с ним об этом поговорить. А еще я думала о том, что нужно достать инвалидное кресло и продать свою машину, чтобы купить другую с большим багажником.

Когда притормозила у дома, настроение тут же испарилось, потому что я увидела машину Вовы и его, выходящего из моего подъезда с очередным букетиком.

– Оля, о господи, наконец-то, я так переживал. Ты куда пропала? Я же со вчерашнего дня и звоню, и бегаю. Ты... ты где была вообще?

И взглядом с ног до головы, улыбка куда-то улетучивается, и я вижу, как брови на переносице сходятся.

– А ты где была, Оль? Машина, что ли, застряла?

Раздражение поднялось моментально едкой волной. Так что захотелось нагрубить, но я медленно выдохнула.

– С каких пор я должна отчитываться перед тобой – где я была?

Владимир сделал шаг ко мне, а я обошла его и направилась к подъезду.

– Значит, это правда, да? Ты с тем сопляком?

Я даже не обернулась, набрала код на домофоне и вошла в подъезд.

– Я Тасе звонил, она сказала, что ты себе приемного сына нашла... или это не материнские чувства, а, Оль? Трахаешься с молоденьким, с инвалидом? Ты извращенка?

Я захлопнула дверь подъезда и, тяжело дыша, облокотилась о стену. Каждое слово лезвием по крыльям, каждое настолько метко, что от боли кричать хочется.

– А знаешь, да! Да, я трахаюсь с мальчиком младше меня на одиннадцать лет, и, да, с инвалидом, и, да, мне нравится, и я возбуждаюсь и кончаю с ним. А он что – не человек и не мужчина? Он что – теперь стал чем-то из ряда запрещенного законом или народного табу? Уходи и больше никогда не приходи, и не звони мне. А цветы свои засунь...