Бумажные крылья

– Будешь катать меня по двору?

– Нет, буду катать тебя по городу. Ведь у тебя должны быть любимые места.

– Мои любые места – это крыши домов, это заборы и стены. Это полет. Но у меня больше нет крыльев! Ты хочешь, чтоб я летал на инвалидной коляске?

Я приподнялась и склонилась над ним.

– Знаешь, ты можешь продолжать себя жалеть и ставить на себе крест, ты можешь меня прогнать и действительно превратиться в биомусор, в алкоголика, например, залить свое горе бутылкой. Предсказуемо и оправданно. Ты ведь несчастный, ты пострадал и у тебя горе!

Я села на постели, чувствуя, как меня накрывает яростью.

– Горе – это когда кто-то умер, и ничего вернуть нельзя. Вот это горе. А крылья? Мы их рисуем себе сами. Хочешь ползать в грязи и упиваться своим состоянием – упивайся.

Я встала с постели и пошла на кухню, готовить завтрак. Пусть жалеет себя, пусть лежит вот с этим видом, будто у него кто-то вчера умер. А у самой на глаза слезы наворачиваются... ведь я ему сказала, что люблю его, а он даже не ответил. Целовал, да, но ничего не сказал и только гонит меня, и гонит.

При каждом удобном случае гонит. Может, и правда, не надо ему все это. Ни я, ни коляска эта, ни надежда, что ходить сможет.

Поставила вариться гречку и смахнула слезы тыльной стороной ладони. Вещи грязные сложила в таз и на улицу пошла стирать. Машинки, конечно, тут не было. Не знаю, как он раньше справлялся, может, в стирку в городе отвозил или бабе Анфисе. А может, другие женщины стирали. Я пока убирала, нашла и косметику, и чью-то расческу, и даже ажурные трусики за креслом.

Грустно в этом пристанище ему точно не было.

Пока думала, яростно терла мылом его футболку и окунала в пенную воду. Пару раз к гречке сбегала и снова обратно. Может, права Ленка, и лезу я туда, куда не надо, и помощь моя с любовью никому здесь не нужна. Дура я бесхребетная и без гордости. Вертит он мной, как хочет, вот возьму и...

Вздрогнула и руки опустила, мыло в таз выскользнуло.

Я вытерла руки о его футболку, которая и так была влажная от летящих в разные стороны брызг, и зашла в дом – сидит в кресле инвалидном довольный.

Несколько раз вокруг повертелся и улыбается. А у меня злость вверх, как по градуснику ртуть, подскочила и тут же вниз куда-то, чтоб расплавиться о его улыбку и больную радость в глазах. Вижу, что в зрачках боль плещется, и явно ему тяжело далось это восхождение на Олимп на колесах, и даже капли пота блестят на висках, но он это сделал и смотрит на меня – ждет реакции.

– Я в него залез.