Бумажные крылья

Она говорила, что я лучшая мама на свете, и что я ее понимаю, и как ей повезло, что я не ханжа и не динозавр. Как предохраняться, Тася прекрасно знает.

Но я ужасно по ней скучала, и моя жизнь превратилась в унылую череду одинаковых дней и бессонных ночей. Будильник все еще трезвонит, чтобы поднять меня разбудить ее в школу и, приходя в пустую комнату, смотреть на медведя у подушки, кутаясь в халат, прислонившись к косяку двери, вспоминать, как каждое утро вот так приходила сюда и как менялось ее тельце в моих объятиях с каждым годом, и все же ритуал оставался неизменным, она всегда обнимала и целовала меня.

Я уходила на кухню и заваривала себе кофе, потом ехала на работу. Несколько раз звонил Вовка. Я даже позволила ему приехать к себе домой в одну из тоскливых душных пятниц, но наутро мне хотелось снять с себя кожу от омерзения. Я сказала ему, что между нами все кончено, и с наслаждением смотрела в окно, как он уезжает от моего дома. Срываясь с места в диком бешенстве. И я испытываю невероятное облегчение оттого, что избавилась от него.

Словно я проживала что-то не свое, чужое. Не хочу больше. И Вовку не хочу. Сама хочу быть. Нас с Таськой хочу, как год назад. Мне было с ней хорошо, а ей со мной нет. Вот она правда.

А я считала, что у нас все прекрасно и полное взаимопонимание, но на самом деле я жила в каком-то своем мире, в какой-то наивной сказке. Таська повзрослела, а я не заметила.

Теперь маниакально старалась забить все свободное время работой, чтобы меньше думать, меньше рыдать о том, что я вся не такая и мать, и жена, и любовница, и дочь.

Мои родители вообще со мной мало общались, они больше созванивались с Лешей и с моей свекровью. Остались с ними лучшими друзьями. Когда узнали про уход Таси, естественно от Людмилы Ивановны, мать позвонила мне и сказала, что я, как была идиоткой, так и осталась, и жизнь меня ничему не учит. Второй раз она позвонила мне об этом напомнить в день свадьбы Леши. И сообщила, что к ним два дня назад приезжала Тася.

– Вот так. С мальчиком своим, наверное, поссорилась, приезжала, плакала.

С тобой ведь об этом не поговоришь, загнобила девочку.

– Поела у нас, денег взяла и уехала. Худая какая-то, синяки под глазами. И это ты виновата, что она с этим убожеством встречается. Дед говорит, ремня ей надо было всыпать и домой за шкирку тащить.

Я усмехнулась сквозь слезы – ее ремни как раз прекрасно помогли мне в шестнадцать забеременеть. И одной из причин выйти за Лешу было дичайшее желание вырваться из-под их опеки.