Грегорович осушил бокал так, словно там был коньяк, крякнул и вытер губы.
– Вот же сволочь! – с тоской сказал он и размашисто перекрестился. – Взял и помер, господи прости его душу грешную.
– Не сам помер, – поправил Макар Илюшин. – Помогли.
Грегорович несколько раз с силой дернул себя за бородку. Казалось, он пытается вырвать волосок, чтобы сотворить заклинание и вернуть Джоника к жизни.
– Ну не верю я, не верю! – с силой сказал он. – Кто бы мог захотеть…
Тут Бабкин не выдержал и засмеялся. Даже, сказать начистоту, загоготал.
– А что такое, что такое? – закипятился Грегорович. Камердинер с озабоченным видом немедленно подлил в бокал еще колы.
– Вы, может, забыли, Богдан Атанасович, но я присутствовал при скандале. Джоник наговорил вам всем на три удушения и две кастрации.
Грегорович взмахнул руками. Широкие рукава атласного синего халата взметнулись вверх, как крылья бабочки.
– Если бы за гадости убивали, наш, извини за патетику, музыкальный Олимп давно стал бы кладбищем.
«Да он местами и так!» – едва не брякнул Сергей, вспомнив одну певицу, которую перед каждым выступлением гримировали тщательнее, чем любого высокопоставленного покойника. Ни одна из двухсот тридцати морщин, избороздивших ее лицо, не должна была быть заметна из зала. Дряблые телеса утягивали корсетами. Многократно перелицованную грудь подклеивали скотчем к подмышкам, чтобы создать иллюзию роскошного декольте. На сединах закрепляли многоярусный парик, которому позавидовала бы Мария-Антуанетта.
Несмотря на все усилия, певица разевала рот с трудом и временами до того напоминала шевелящуюся мумию, что людей свежих при виде этого перфоманса охватывал суеверный ужас.
Грегорович приложил длинные пальцы ко лбу, оперся локтем о столешницу, прикрыл веки и замер, страдальчески сведя густые брови. Окажись поблизости Роден, выкинул бы своего «Мыслителя» как неудачную попытку и принялся ваять это прекрасное скульптурное лицо. Даже Сергей Бабкин проникся торжественностью момента и вместо того, чтобы дать сигнал Макару «валим отсюда», как собирался, отвел взгляд и вздохнул.
«Переживает мужик. Грохнули гостя в хате, да еще и на тусовке. Та еще радость…»"
"– Что, опять жбан раскалывается? – сочувственно поинтересовался камердинер. – Я ведь предупреждал: будет плющить от шампанского. А вы меня послушали?
Богдан отнял руки ото лба и закатил глаза.
– Что ж ты за сволочь, Иннокентий? – простонал он.
