Мне так хотелось его оставить… даровать ему жизнь. Я бы любила его и отдала последнее ради него.
В ненависти, в которой варится мать, виновата только она сама. Не зависит это от готовности к материнству. Жизнь часто подкидывает нам трудности, к которым мы порой вообще не готовы. Тем не менее мы справляемся, приспосабливаемся. Учимся на ходу. Нет моей вины в том, что она решила окружить себя желчью вместо того, чтобы стать нормальной матерью.
Сижу какое-то время, успокаиваясь. Неожиданно все становится на свои места.
Объяснения ее поведению находятся сами собой. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что мне сейчас даже жаль мать.
Столько лет она растит в себе ярость, даже не пытаясь жить нормальной жизнью. А она ведь еще молодая. Ей немногим больше сорока. Даже родить еще можно и попытаться исправить свои ошибки на другом, более желанном ребенке.
Грусть уходит, оставляя после себя выжженное поле и пустоту. Я уже могу дышать. Пусть и не полной грудью, но это поправимо. Приходит четкое осознание того, что теперь для счастливой жизни мне больше не нужно искать материнского одобрения.
Отделиться от нее, пожалуй, будет лучшим решением.
Быстро моргаю и навожу фокус. Рассматриваю спокойную водную гладь и движение камыша от легкого ветра. Сколько я тут просидела? Понятия не имею. Телефон остался в доме, часов со мной нет. По ощущениям и жаре сейчас время будто бы близится к полудню.
Поднимаюсь на ноги и только в этот момент замечаю в руках две стеклянные баночки. Нужно отнести их Кузьминичне.
В отличие от матери, я не боюсь эту женщину.
Из них двоих мать гораздо страшнее из-за своих слов и мыслей.
Дорога до дома старухи проходит быстро. Возле калитки замираю. Заходить внутрь без спроса как-то боязно. Беру с земли камушек и стучу им по железу:
— Есть кто дома? Кузьминична? — зову ее.
Из дома выходит женщина, замирает на пороге, щурится, будто разглядывая меня, и машет рукой.
Прохожу внутрь.
— Здравствуйте, — говорю вежливо.
Кузьминична снова лишь кивает вместо приветствия.
Протягиваю ладонь, в которой лежат две склянки.
— Это вам бабушка передала. Одна баночка разбилась. Простите, — поджимаю губы.
Вместо того, чтобы забрать у меня склянки и отправить восвояси, старуха говорит:
— Проходи.
Голос хриплый, старческий, но, тем не менее достаточно сильный.
Послушно, как марионетка, захожу в дом. Удивительно, но, несмотря на то что на улице уже почти два месяца стоит устойчивая жара, в доме у Кузьминичны прохладно.
