Просто не вижу в нем смысла. Абсолютно никакого.
Все было сказано ещё у клиники. Чётко. Жестко. До конца. Мне больше нечего добавить. А вот для Саши, похоже, наоборот — разговор только начался. Он стал еще более настойчивым, ещё более вежливым, будто старается выпросить второй шанс своим правильным поведением. Благо, хотя бы не заявляется на порог. Уже за это — спасибо.
Меня тревожит отсутствие Карины. Не знать, где находится собственная дочь — это больно, страшно, невыносимо. Но… она должна осознать всё, что натворила.
Понять, что есть последствия. Я не могу быть вечно принимающей, всепрощающей матерью. Даже если где-то глубоко внутри рвётся желание обнять, простить, понять — сейчас это невозможно. Если я поддамся, она решит, что всё сходит с рук. А это не так. И не должно быть так.
До вечера заканчиваю сборы, аккуратно складываю всё по сумкам, оставляя лишь необходимое — вещи для душа, пару комплектов домашней одежды. Всё это можно закинуть в сумку за две минуты и уехать, не оглядываясь. После последнего разговора с бывшим мужем эти стены словно ожили и начали давить на грудную клетку.
Я чувствую себя здесь гостьей, обязанной за временное пристанище. А это чувство — как чужая одежда: неудобно, не по размеру. За эти пять лет я слишком привыкла быть самостоятельной, свободной.
Перед сном завариваю себе успокаивающий чай — душица, мята и капля меда. Хочу хоть немного унять тревожные мысли, сбить напряжение. Выключаю свет в коридоре, тишина становится густой и вязкой. Направляюсь в спальню, кутаясь в мягкий плед, как вдруг за спиной раздаётся щелчок двери.
Легкий, почти невесомый… но в этой тишине он звучит, как выстрел.
— Мам, — потерянный голос Карины заставляет меня резко притормозить. Я машинально оборачиваюсь, в полумраке пытаясь различить ее силуэт. Она стоит в тени, не спеша включать свет, и лишь слабое сияние из общего коридора освещает часть её лица — бледного, напряжённого, почти чужого, — Ты меня совсем не любишь, да?
— Люблю. Ты моя дочь, но это не значит, что я готова всё прощать тебе.
— Нет, мам, — её голос сдавлен, надломлен, словно держится на последней ниточке, — Не любишь ты меня. У тебя мелкая — любимая дочь, а я так… Первый блин комом. Неудавшаяся. Конечно, я не осуждаю тебя, понимаю. Тяжело ведь любить неидеального ребёнка, который не такой послушный, не такой красивый, не такой умный. Мне жаль, что тебе пришлось страдать и заставлять себя быть моей мамой.
От её слов моё сердце будто покрывается ледяной коркой.
