Я просто хотела вылечить Дашу, приехав в этот проклятый город, и теперь проблем стало в три раза больше. Я не успеваю даже прикрываться, они снежным комом всё катятся и катятся… Конца и края не видно.
— Я возьму на себя это, Юль. Всё же она…
— Да, Саш. Можешь не подбирать слова — она и правда больше твоя дочь, чем моя. Ты для неё авторитет, а я — лишь мишень для манипуляций. Прошу тебя только, будь деликатнее. И ещё.
— Что?
— Твоя Алёна… Это она многое внушила нашему ребёнку. Я хочу, чтобы ты постарался максимально дистанцировать Карину от неё.
Она опасна. Я не хочу, чтобы она внушала дочери, что та не заслуживает любви, что она толстая, что её никто не любит… Слышишь? Иначе я сама удавлю эту суку, замараю руки, но мне плевать.
— Тише-тише, Юлька! — Саша подходит ближе, опускает свои руки на мои плечи, массируя их. Его лоб совсем невесомо касается моего, наше дыхание смешивается, словно мы дышим одними лёгкими, — я в больнице ей всё сказал. Она поняла.
— Я надеюсь, — дыхание обжигает губы, — надеюсь, что она поняла.
Так хочется простой, почти детской, банальной ласки — тёплого прикосновения, надёжного, уверенного плеча рядом, на которое можно просто опереться, не объясняя ничего. Хочется хотя бы на миг забыть, что ты всегда сильная, несгибаемая, что всё на тебе — и позволить себе расплакаться, по-настоящему, без стыда. Попроситься на ручки, как в детстве — не из слабости, а от изнеможения.
Но Саша — не тот человек, с которым можно это себе позволить. Не тот, перед кем хочется оголять свою уязвимость.
Просто сейчас я особенно остро, до боли в груди, понимаю, как сильно нуждаюсь в ком-то рядом. В том, кто не будет спрашивать «зачем», а просто будет.
И я вдруг ясно осознаю: я готова. Готова сделать шаг вперёд. Идти дальше, не оборачиваясь. Позволить себе встретить нового мужчину. Пустить его в свою жизнь — робко, неуверенно, но искренне. Попытаться. Вновь.
Попытаться стать счастливой. Позволить себе быть чуть-чуть хрупкой. Насколько только позволит жизнь.
— Я никогда не хотел развода, никогда не хотел потерять тебя. Даже не думал, что это возможно, Юль. Алёна была лишь ширмой… Да, я трусливо сбегал к ней поплакаться на то, как всё стало плохо между нами. Но я не видел в ней женщину."
"— Саш, не нужно. Не хочу ворошить прошлое.
— А я хочу, Юль! Мне, блядь, страшно, понимаешь? Нам, мужикам, сложнее показывать внутрянку, нас воспитывают как бойцовскую породу — что нет чувств, эмоций, нельзя показать, рассказать.
