Монахи молча смотрели на него, сидя друг против друга, и лица их не выражали ровным счетом ничего. Федора это не обескураживало.
– Ну что, братья во Будде, – провозгласил он, открывая бутылку, – ударим по миру-страданию?
Он попытался разлить водку в чайные стаканы, но второй монах, загородив посуду рукой, возразил:
– Мы не пьем.
Федор обрадовался еще больше.
– Так вы и по-русски можете? Чего ж отказываетесь, братья во Будде?"
"– Мы не пьем, – терпеливо повторил монах.
– Как это не пьете? – недоумевал Федор.
– Все московские буддисты пьют. Самого Будду просветлением озарило под мухой, известный факт. Как же иначе?
Монахи смотрели на него одинаково непонимающими глазами.
– Нет, ну как же так! – почти расстроенно убеждал их Федор. – Мир – страдание. Надо с ним бороться, растекаясь умом в пустоте. Так или не так?
Первый монах, страшный судя по всему молчун, вышел в коридор. Федор отчего-то решил, что он приведет третьего собрата для поддержания беседы, но вместо этого явился решительно настроенный проводник.
Он без слов взял Федора за шиворот и выволок из купе. Федор хотел было сопротивляться, но вовремя вспомнил об угрозе ссадить его с поезда и покорился. Только спросил:
– Простите, я не сильно ушиб вас по лицу в прошлый раз?
– Навязался на мою голову, – недовольно буркнул проводник, вталкивая Федора в его купе и бросая на диван.
– Да вы, милый мой, дебошир просто, – иронично сказал Евгений Петрович.
– Не вы первый это заметили, – проворчал Федор и пожаловался на монахов: – Весь ихний буддизм – сплошная профанация запоя.
А не признают, мерзавцы.
После этого он уронил голову на подушку, заснул и проспал до вечерних сумерек.
Проснувшись, Федор мрачно поделился с попутчиком, который сидел в той же позе, только вместо компьютера в руках была газета:
– Мне приснился Будда милосердия. Знаете, что он сделал? Принес мне пиво.
– Чем же вы недовольны?
Федора мучила жажда и сознание собственного бессилия. В этот момент он как никогда ясно понимал, что бессилен отделаться от самого себя – это навязчивое соседство собственного «я» начинало раздражать тем сильнее, чем дальше он удалялся от Москвы и своей прежней жизни.
С другой стороны, было неясно, с кем именно соседствует его «я» и кого именно оно раздражает.
– Пиво оказалось теплым, – произнес он с гримасой отвращения. – Даже тут никакого милосердия. Сплошные иллюзии.
Заглянувший проводник, не помня зла, предложил чаю. Федор забрал у него все четыре стакана.
