Онлайн-библиотека книг
Мне потом рассказывали, что я скоро заснул, положив голову ей на колени, а она не вставала с места во все время бала.
— У меня замечательная матушка, — улыбнулся Саша.
— Потом, уже в корпусе, я несколько раз был при дворе, на больших выходах, но не уверен, что она меня помнит.
— Я, наверное, тебя тоже видел, не мог не видеть, но не запомнил. Ты же не декламировал при мне «Фауста» в оригинале.
Вернулся Митя и объявил…
Глава 24
— Государыня императрица будет рада видеть на ужине князя Кропоткина!
— Пошли, Петь! — сказал Саша.
И проводил будущего анархиста в купольную столовую.
Присутствовала мама с двумя фрейлинами: Жуковской и Тютчевой, Никса с Рихтером, Володька и даже Алёша. Машу с Серёжей Тютчева, видимо, оставила с помощницей.
Долгорукову матушка без папа избегала приглашать к столу. По понятным причинам.
— Мама! Это князь Петр Алексеевич Кропоткин, — представил Саша. — Первый ученик четвертого класса Пажеского корпуса.
— А я вас помню, — улыбнулась мама и протянула руку для поцелуя, — ещё мальчиком, вы сопровождали Назимову на Московском балу.
— Да, Ваше Императорское Величество! — кивнул Кропоткин.
Галантно поклонился и поцеловал руку мама.
С Никсой Кропоткин оказался знаком.
— Я был несколько раз в Пажеском корпусе, — объяснил брат. — На уроках Сухонина.
— Ну, вот! — сказал Саша. — Почему меня туда не звали?
— Потому что сначала для тебя это было бы слишком трудно, а потом слушком легко, — объяснил Никса, — причём переход от первого ко второму произошёл так быстро, что никто не успел опомниться.
— Анна Фёдоровна Тютчева, — представилась Тютчева.
Кропоткин слегка склонил голову и щёлкнул каблуками.
— Дочка Тютчева, — прокомментировал Саша, — с которой дискутировать о политике почти также увлекательно, как с Герценом, но совершенно в другую степь.
— Александра Васильевна Жуковская, — представилась Саша.
Князь ответил своим военным полупоклоном.
— Дочь Жуковского, — сказал Саша, — которой я обязан всем лучшим, что есть в моём немецком.
Все сели за стол, и лакеи пододвинули стулья.
— Петя рассказал мне совершенно жуткую вещь, — сказал Саша. — В Пажеском корпусе за малейшую провинность воспитанников сажают в карцер, на хлеб и воду, без книг и письменных принадлежностей, без свечей, а это не гауптвахта Зимнего, а маленькая абсолютно темная комната без окон. Мне и на гауптвахте-то было тяжеловато с окном, свечами, Библией и нормальной едой. А они юные совсем, мало кому больше двадцати.
