Наш сын мирно спит в домике. Единственном прохладном на этом острове месте.
Я видел его. Тогда, когда он родился. Но оказавшись близко, просто онемел.
Долго всматривался в миниатюрные черточки. Чувствуя, что захлебываюсь. Как чуть ли не горлом идет крик и разрыв. Судорожно рванул на себя Дашу. Прижимая к себе. Зацеловывая. Всех слов на свете не хватит, чтобы передать это чувство таинства.
— Спасибо. Спасибо тебе.
Да. Я стоял перед ней на коленях. Покрывая поцелуями всю мою девочку. Мою женщину. Живот, руки, колени, пальчики ног.
Всю. Насквозь.
И, блядь, то самое пекучее в глазах, таки прорвалось. Но я не стыжусь своих первых в жизни взрослых слез.
— Моя единственная. Моя родная. Вы мои родные…
Это осознание части себя меня накрыло с головой.
Даша пыталась вырвать из рук сына, но я отдал только на третьи сутки. Так и приходилось ей кормить на моих руках.
А я задыхался. Не веря, что это счастье мне не снится. Любимая, до боли любимая женщина и наш сын. Это пиздец, какое запределье. Крышу сносит намертво.
— Что, Дашааааа? Передумала жить с нищим туземцем и носить одну набедренную повязку?
Да. У меня на острове оооочень строгий дресскод.
И пока наш сын еще маленький и ничего не понимает, я не собираюсь его послаблять. Мне нравится срывать этот клочок одежды со своей женщины везде, где я захочу. Под пальмами. В каждом уголке нашего немаленького дома. Припирать к стене и наклонять, слушая, как возмущения о моей разнузданности переходят в сладкие стоны. А после она сама обвивает мои бедра ногами.
И тогда я вбиваюсь в нее уже по-настоящему.
Правда, меня слегка смущает, что не один я пожираю Дашину грудь глазами. Сын в этом смысле ни хрена от меня не отстает. Маленький прожорливый конкурент.
Я продлил бы это время на целую вечность, если бы мог.
— Влааааад, — царапает мою шею, лениво разваливаясь на мне с ногами.
— Скоро и набедренных повязок не останется. Ты за три дня их разорвал штук сто на мне! Я скоро ходить не смогу от твоего напора!
— Я тебя пугаю, малыш?
Хохочу, переворачивая Дашу на спину.
Нависаю над ней, захватывая губами уже заострившийся, как камушек сосок.
Сладкая моя. Какая же ты податливая. Какая чувственная. Блядь, я бы не выходил из тебя сутками напролет."
"Раздвигаю пальцами ее складочки, преодолевая сопротивление тут же сжавшихся ног.
Пусть сопротивляется. Я — то чувствую, какая она уже там мокрая…
— Да… Пугаешь…
Черт, она покрывается румянцем, а у меня срывает крышу.
— И это правильно, — дергаю ноги в стороны.
