Конечно, я не ожидаю, что мне тут же кто-то признается и выложит все на блюдечке.
Безусловно, каждый подготовился к этому допросу так тщательно, что ни в одной истории не будет ни одной прорехи, никакой лазейки. Всем этим людям даже с адвокатами советоваться не нужно, опыт прикрывать свои дела невероятно велик. Да и мне ли самому не знать, насколько все не то, чем кажется в нашем мире?
Однако нахожу несколько несоответствий, тут же даю своим людям распоряжение проверить каждую секунду.
— Раф, — уже почти светает, когда заканчиваю со всем.
— Принеси мне записи с камер за последние две недели. Из офиса и дома.
Раф, правая рука Грача со странным именем Рафаэль, над которым очень быстро перестали смеяться после нескольких развороченных челюстей. Он тоже один из тех, с кем мы начинали и Грач всегда безоговорочно доверял ему, своей собственной тени.
Естественно, ничего прямо указывающего на того, кто стоит за предполагаемым переворотом, я не найду. И все же меня волнует главный вопрос, — почему события развернули вдруг так быстро? Годы действовали медленно, аккуратно, с предельно выверенной точностью.
И тут вдруг резко и одним ударом. Может, был какой-то конфликт? Или Грач все же до чего-то докопался?
— Дина, — решаю просмотреть записи дома, когда она, бледным привидением в черными кругами перед глазами, заходит в кабинет.
Съеживается на кушетку у стены, обхватив себя руками.
— Ты хотя бы поспала?
Неопределенно кивает, глядя сквозь меня.
— Скоро я все это перенесу к себе. Но ты ведь понимаешь, мне важно сейчас быть здесь.
Скорее всего, именно здесь я найду нужные зацепки. Потерпи пока, ладно?
— Ты так ничего и не услышал, Влад, — тяжело вздыхает, поднимаясь, чтобы уйти. — Когда услышишь, будет уже поздно, — бросает на ходу, даже не оборачиваясь.
Сжимаю виски пальцами.
Если мне и становилось когда-то в жизни по-настоящему страшно, — то только сейчас, глядя на нее.
Мы пережили сотни, тысячи передряг. Стрельбу, погони, отсиживание в таких задницах самых отшибов, с ранениями, без еды и врачебной помощи… Но всегда точно знали, что вынырнем! Когда подыхали, когда ползти не могли и друг друга на себе вытаскивали — всегда была эта уверенность, — мы выгребем.
Выберемся. И обязательно расправимся со всеми, кто посмел дорогу перейти. Всегда, мать вашу. С той самой юности, с которой все и завертелось.
И выгребали. И выныривали. И раскурочивали на хрен все осиные гнезда. Даже когда у нас не было столько людей. Всегда.
Это казалось незыблемым. Неизменным.
