Цена согласия

Выражение лица у него такое странное, будто мне необходимо объяснять прописные истины, а это никак не вяжется с моим высоким ай-кью.

— Еще один фиктивный брак? Ни за что, — отрицательно качаю головой. — С меня хватит. Первый муж сидит в тюрьме, второй вот-вот отправится в могилу. Третий имеет отклонения с мозгами...

Правильно сказал Рафаэль: не жена, а какое-то переходящее знамя.

— Нет. — Я поднимаюсь на ноги и хочу уйти.

Лучше бы не приходила, лишь настроение себе испортила окончательно.

— Что значит еще один фиктивный брак? Мне казалось, у вас с Костей все по-настоящему? — Илья сужает глаза.

— И еще. Ты меня обижаешь своими заявлениями о моей ненормальности. Да, синдром не поддается лечению, но я давно отношусь к нему не как к дефекту, а как к особенности, которая подарила возможность быть успешным. Всё в нашей голове. — Илья показывает пальцем на свой висок.

— С Костей у нас был фиктивный брак. Поначалу. Хотя, может, и сейчас Гончаров такого же мнения, не знаю. Но не я. И чтобы ты знал: играть на публику я больше не буду.

Ни для каких целей. Муж у меня один. Он сейчас в Москве, сидит в тюрьме. Ясно?

Илья меряет меня долгим пронизывающим взглядом. Наклоняет голову, уголок его губ дергается вверх, но улыбки на лице нет.

— Под теплыми чувствами я вообще-то имел в виду, что впоследствии мы объявим о своем родстве и ведении семейного бизнеса. Здесь это в почете. А по поводу брака… Мое сердце занято. Поэтому исключено.

Аж гора падает с плеч после услышанного. Одной проблемой меньше.

Хорошо."

"— Рада была знакомству. — Я беру папку и собираюсь уйти.

— Не особо, — спокойно говорит Ремизов.

— Что? — не понимаю я.

— Врать ты не умеешь, вот что. Не особо ты рада. Понимаю, почему Костя сказал, что черная бухгалтерия — это не твое.

Такой же прямолинейный, как и Гончаров. Яблоко от яблони...

— Про темные пятна на моей репутации Костя тебе поведал, а про фиктивный брак умолчал? Странно, — язвительно хмыкаю я.

— Выводы?

Нервно закатываю глаза. Не хочу я делать никаких выводов.

Факты указывают на то, что остаток жизни, похоже, проведу в одиночестве, склеивая свое разбитое сердце.

— Я пойду. — Прижимаю к себе папку.

— А чай? Останься. Не люблю, когда люди уходят от меня в подавленном настроении.

— Может быть, в другой раз. Я неважно себя чувствую. Извини.

Глаза, привыкшие к темноте, уже различают предметы интерьера. Я уверенно иду к двери, но Илья снова останавливает:

— Маша, — окликает он.

Я замираю.