Центр силы

В армии говорят: инициатива гхм… наказывает инициатора. И первое, что сделает Кукушкин, если ему понравится какой-то из теоретических планов — отправит того, кто его составил, реализовывать всё на практике.

— Ясно, — кивнул я, вспоминая, что неоднократно видел такое в жизни, просто не додумался применить именно здесь и сейчас. — Согласен… Тогда лучше пусть вообще планов не будет! Он поругается и плюнет. А наши люди хоть живы останутся!

— А мы не можем предложить план, который будут реализовывать другие? — спросил Чемодан.

— Или такой план будет ещё хуже, чем его отсутствие?"

"— Так и есть! — кивнула Кострома. — Лучше сказать, что плана нет, чем предложить посылать на смерть других людей. Это ни уважения не вызовет, ни любви. С учётом того, что мы тут пока ещё на птичьих правах, давайте попробуем отмолчаться.

— Беда в том, что отмалчиваться мне придётся! — напомнил я. — А на меня будут орать. К тому же, нам нужно здесь хоть какой-то вес завоевать. На победе над крокодилом мы долго не вытянем!

— А ты сделай бравый вид и придурковатую улыбку! — искренне посоветовал Сочинец.

— На таких обалдуев орать быстро надоедает.

— Ладно, я порепетирую и тебе покажу. Оценишь… — усмехнулся я.

Усмешка вышла грустной. Я ведь до последнего надеялся хоть что-нибудь придумать! Правда, в одно лицо эту задачу так и не осилил. За вечер и утро я прогнал в голове десятки сценариев — разумных, полуразумных и откровенно сумасшедших. И каждый, по здравому размышлению, спустя несколько минут отвергал.

Во всех этих сценариях гибли люди.

А в таких случаях я на месте гипотетических трупов — всегда представлял трупы конкретные. Желательно, из тех, кто мне дорог. Хотя Кострома и посмеивалась надо моими теоретическими выкладками, но я вообще-то умел соотносить их с реальностью.

И всё же внутри меня теплилась надежда, что Сочинец, или Кострома, или Дунай всё-таки смогут что-нибудь годное придумать. Что-то вроде той безумной схемы, когда мы давили сопротивление новых «соседей» у Алтаря. И ведь прокатило же!..

Вот только огнестрельное оружие — будь оно неладно! — меняло расклады. Не зная, сколько всего у противника патронов — дорогих, между прочим! — и не зная его навыков, нечего было и думать всё бескровно провернуть. А с кровью не хотел я.

Хотя ни рабство, ни шантаж целого поселения в десять тысяч человек я тоже никак не мог принять. И не смог бы, при всём желании. Не так меня воспитывали мама и папа, дедушки и бабушки… Я даже чужих мне арабов в рабстве видеть не хотел.