Час бультерьера

Фигушки! Кричать я ему не позволю!

Опережаю противника, открываю рот быстрее, чем он, нагибаю голову и хватаю зубами его плохо выбритое горло.

Моя нижняя часть лица, в том числе и рот, как вы помните, затянута тонкой и мягкой тканью, которая совершенно не мешает работе моих челюстей. Ну разве что совсем чуть, разве что несколько притупляет резцы, и это даже хорошо. Я вовсе не собираюсь грызть его горло. Я прикушу его нежно и бережно, всего лишь сделаю так, чтобы его крик застрял у него в горле.

Крик застревает, челюсти пацана сжимаются, так и не успев толком разжаться, и.

Елки-моталки! Что это его затрясло, как эпилептика в припадке?! Ба! Да он умирает!!! У него агония! Почему? С чего б это вдруг? Я ж ни фига ему не повредил, ни одного внутреннего органа не затронул!..

Отпускаю его горло, поднимаю голову и вижу, как с его губ стекает кровавая струйка.

Кончики моих пальцев по-прежнему машинально удерживают кончик боевой веревки. Разжимаю щепоть, отбрасываю веревку, хватаю пацана с выпученными, тухнущими глазами за нижнюю челюсть, тяну, открываю ему пасть.

Вот ведь сволочь, а?! Во рту у сволочи осколки тонкого гнутого стекла. У него во рту была ампула с быстродействующим ядом, он раскусил ампулу и порезал губу, повредил язык.

М-да, опять сам собой сочинился каламбур: «язык» повредил себе язык. Или лучше так: труп «языка» с окровавленным языком... Блин! Если бы я позволил ему заорать! Глядишь, он бы и выплюнул вместе с криком ампулу с ядом в случайном экстазе...

Его тело перестало агонизировать, глаза окончательно потухли, а кровь продолжала сочиться. Скоро его тело начнет коченеть, глаза стекленеть, а кровь свернется. Одним добровольным жмуриком стало больше на планете Земля. Пардон за цинизм, но тухнущая дичь мне, охотнику, не нужна.

Подбираю запутавшуюся в крапиве веревку, поднимаюсь со свежего самоубийцы, подпоясываюсь боевой веревкой и, завязывая в узелок у пупка веревочные кончики с утяжелителями, иду-бреду в горку, к гребешку оврага. Иду не таясь, в полный рост, не спеша.

Хромая больше обычного, сутулясь, я взошел на гребень, поковылял к дубу. Кореец ждал меня на полянке, переминаясь с ноги на ногу, как боевой конь, остановленный на скаку.