Час «Д»

"

"Ошарашенные, перепуганные, совершенно сбитые с толку – все происходящее никак не вязалось с религиозными канонами – жрецы стали беспомощными свидетелями происходящего. Как удержать тех, с кого спадают оковы? И надо ли пытаться удерживать? Служители Доримана пребывали в растерянности: из камер исчезали закоренелые грешники, проклятые, продавшие душу Черному Дракону, оборотни, путь к спасению души для которых был только один – через пламя очистительного костра. Так утверждала церковь, так проповедовал Авандус.

А оборотни исчезали, благословляя Доримана за свое спасение! Жрецы Очищающие, оглушенные пестрым набором чудес, наконец включили собственные мозги и постепенно, а с каждым чудесным исчезновением все сильнее, начали сомневаться в правильности «линии партии» и «директивах съезда». Сбившиеся поближе друг к другу, они разом перестали походить на уверенных в себе божьих пастырей, обладающих властью и силой, правом карать, миловать и наставлять. Как они жаждали того, чтобы и им кто-нибудь объяснил вразумительно, что вообще происходит! Даже оружие уверенности слугам церкви не добавляло. Если Дориман вдруг свою силу явил и по какой-то божественной прихоти начал смертников пачками спасать, как он решит поступить с их мучителями? Может, их и сжигать не надо было, а каким-то другим образом от проклятия очищать?

Бедолага Жак жадно взирал на происходящее, тер свой покрасневший от возбуждения старый шрам и бормотал под нос:

– Вот оно, знамение! И копья деревьями проросли! То знак был, что пора нам, слугам неразумным, оружие сложить.

Дориман Великий сам суд вершить будет! Сам решит, кого карать, а кого миловать!..

На сей раз даже Реино не останавливал болтливого жреца, плетущего причудливую вязь версий. Подгоняемые храбрым командиром, мужчины все-таки прорвались сквозь строй чудес к последним и пока еще не опустевшим камерам. Музыка постепенно теряла напор. Радужный ослепительный свет лег ласковым отблеском на фигуры двух мирно спящих среди всей сверхъестественной суматохи людей, очистил их лица от грязи, залечил струпья, синяки, расчесал в мягкие кудри спутанные волосы, а потом с последним аккордом окончательно затух.

– Поль и Карин Верне. Эти, кажись, не исчезли, – в неожиданно наступившей тишине хрипло прошептал Люка, нервно сминая в пальцах пергамент со списком Сенто.

– Только словно помылись, – согласился философ Жак, вздрогнув от прозвучавшего неожиданно громко шороха бумаги.