Работник был не чета Данилу да Гаврилу…
— Я что, никудышный работник?
— Нет, не худой ты работник, не скажу! А Бога тоже не помнишь!
— Потому и не помню, что податься некуда. Жмут со всех боков, сверху и снизу. Да разве одного меня? Все крестьянство раздавили в лепешку, как червяка…
— Не напрасно нам послано наказанье, Господь человеков испытывает.
— И Митьку с Игнахой испытывает?"
"— Их-то испытывать нечего, эти спервоначалу дьяволу служат, не Богу. Такие-то были и при том режиме. И я по грехам своим свое заслужил, за все непотребное Господь наказывает…
Никита Иванович перекрестился.
— Неужто за все? — с ехидством спросил Павел, но в голосе дедка не услышал прежнего гнева.
— За все, дружочек, а как по-иному-то? Пуговицу, Данилович, не так застегнешь, и то Господь накажет. Пускай не кряду, а все одно скажется все, что не ладно сделано. Заметь, заметь! Умру, и вспомнишь мои слова! Куда ступил, что подумал ныне и присно — все зачтется. Все, голубчик, скажется на тебе же самом — и худое, и хорошее.
Господь все видит и наказывает. Да ведь он же и простит, ежели вовремя образумишься!
Дедко Никита не искал слова, говорил ровно, словно бы сам с собою, прикашливая и чуть ворчливо, может быть, даже ласково, как с мерином, когда запрягал, или как с котом, которого гладил когда-то, дремля на родимой печи. Кот, бывало, мурлыкал под его жесткой ладонью. Павлу подумалось, что речь дедка похожа на давно пропавшее, с детства родное мурлыканье. Куда все девалось? И не хочешь, да в Бога поверишь, ежели глаза не совсем обморожены…
Дедко говорил то, что думал, а Павел сидел, со вчерашнего не снимая сапог.
Сидел на полу на сухой моховой подстилке, глядел на огонь и глотал соленые слезы.
И Павел Рогов — беглец с Печоры — забылся в отрадной дремоте. Сквозь лесной ветреный шум проникали в его усталое сердце успокаивающие слова.
— Услышь нас, Боже, Спаситель наш, упование всех концов земли и находящихся в море далёко, — тихо читал Никита Иванович книгу Петруши Клюшина, — … поставивший горы силою Своею, препоясанный могуществом, укрощающий шум морей, шум волн их и мятеж народов.
И убоятся знамений Твоих живущие на пределах земли…
Лес глухо и грозно шумел над избушкой.
XVIII
Веричев хотел ночевать у Володи Зырина, но, узнав, что у счетовода обосновался сапожник, раздумал и отправился к Евграфу. После постного ужина Палашка с «Виталькой» и Марьей, чтобы не стеснять ночлежника, по старой памяти подались к Самоварихе.
