Час ведьмовства

Майклу стало страшно за нее, страшно оставлять ее одну в этом доме – в этом чувстве не было и тени эгоизма, какого-либо проявления его собственных корыстных желаний.

– Послушай, Роуан, мне действительно очень жаль. Я не должен вмешиваться, – сказал он. – Это касается только тебя и Элли. Ты поедешь, когда почувствуешь себя готовой. А сейчас ехать нужно мне, и совсем по иным причинам. Мне придется расстаться с тобой, хотя и чертовски не хочется.

Слезы опять хлынули по ее щекам.

– Майкл, – прошептала она.

Он хотел обнять ее и уже сделал движение, чтобы подняться, но она жестом остановила его порыв, и Майклу не оставалось ничего другого, кроме как тихо добавить:

– Если ты думаешь, что мне не доставляло удовольствия держать тебя в своих объятиях и осушать твои слезы, тогда ты просто не применяешь свой дар. Или совершенно не понимаешь мужчин вроде меня.

Роуан вздрогнула и крепко сцепила руки у груди, пряди волос упали на лицо. В этот момент она казалась такой несчастной, что Майклу нестерпимо захотелось прижать ее к себе и целовать, целовать, целовать…

– Ну скажи, чего ты боишься? – спросил он.

Произнесенный шепотом ответ звучал так тихо, что Майкл едва его расслышал.

– Того, что я плохая, что я действительно обладаю ужасающей способностью творить зло. И та сила, которая во мне заключена – какой бы по сути своей она ни была, – говорит мне именно об этом.

– Роуан, совсем не грешно быть лучше Элли или Грэма. И совсем не грешно ненавидеть их за то, что они обрекли тебя на одиночество, оторвали от родных корней и лишили всех кровных связей.

– Я все это знаю, Майкл.

Она благодарно улыбнулась, но было очевидно, что его слова прозвучали неубедительно. Роуан чувствовала, что ему не удалось постичь нечто очень важное в ее жизни, и Майкл это понял. Он вновь, как и вчера на палубе яхты, потерпел неудачу.

– Роуан, что бы ни произошло в Новом Орлеане, мы с тобой непременно встретимся, причем скоро. Я мог бы тебе поклясться на целой стопке Библий, что вернусь сюда, но, если честно, мне так не кажется. Такое же чувство было у меня, когда я уезжал из своего дома на Либерти-стрит: я твердо знал, что покидаю его навсегда. Но мы увидимся с тобой в другом месте. Если ты не можешь поехать в Новый Орлеан, только скажи – и я примчусь туда, куда ты велишь.