Вот мадам Пьерар, к примеру, – она мне всегда рассказывает про свою дочку, а месье Пино – всегда про здоровье говорит… Но месье Пьер Мишле – нет, он не распространяется, он не очень разговорчивый…
– Значит, как я понял, в ваших кругах слухов об этом русском родственнике не было?
– До меня, по крайней мере, не доходили…
– Хорошая мысль!
– Простите?
– Вы мне подали очень хорошую мысль!
– Я? – опешил антиквар.
– Благодарю вас за содействие, месье Жантий. Всего вам доброго! – И Реми покинул антиквара.
В машине Реми набрал номер Арно. Трубку снял Максим.
– Реми. Добрый день. Вы, помнится, узнали о существовании вашего дяди на прошлогоднем фестивале, во время разговора с Вадимом?
– Правильно… добрый день, – удивился Максим.
– А когда Арно узнал о вашем существовании?
– Я не знаю точно… Вадим ему сказал по возвращении в Париж, хотите, я у него спрошу…
– К сентябрю уже знал?
– Знал. Я от него получил первое письмо, если не ошибаюсь, уже в июле. Это имеет какое-то значение?
– Еще какое!
– И какое же?
– Мне это сокращает работу, вот какое!
Максим растерянно замолчал, не зная, что сказать.
– Поздравляю, – наконец произнес он. – И что же вы теперь не будете делать?
– Я не буду искать коллекционеров по всей Франции!
– А где вы их будете искать?
– В узком семейном кругу…
– Я ничего не понял, но вряд ли сей факт имеет для вас какое-либо значение…
– Абсолютно никакого! – весело откликнулся Реми. – Вадим у вас?
– Да.
Мы работаем.
– Привет ему. Я еще позвоню. Чао, бай!
Максим с минуту тупо смотрел на трубку, затем положил ее и обернулся к Вадиму.
– Пойми меня, – продолжал он прерванную звонком Реми речь, – я не хочу никакого обличительства. Тут мы с тобой не сойдемся. Вы здесь во Франции, и вообще на Западе, становитесь в позу правозащитников, забираетесь на трибуны комитетов и обличаете. Ваше право и ваша правда. А мы жили той жизнью, наши родители жили изо дня в день и были счастливы и несчастны, радовались, страдали и боялись – но это была наша жизнь, и у нас не было другой.
И я не хочу ее обличать – я хочу ее показать, дать возможность ею пожить зрителю, понимаешь?
– Это Реми звонил? – спросил Вадим.
– Да. У него там какие-то свои маленькие радости, я так и не понял, какие. Так вот, я хочу заставить зрителя сострадать и сорадоваться, а не прикармливать его сладким хлебом судьи и обличителя…"
"Реми узнал Мадлен сразу.
