Часы Зигмунда Фрейда

Но все же на этом кладбище нашлось место для новой могилы – во всяком случае, Нора увидела двух старых могильщиков в диковинной одежде, которые закапывали яму.

А на дне этой ямы был не гроб с покойником. На дне ее стоял сундук, полный самых разных вещей… там были детские книжки, и красный трехколесный велосипед, и нарядное платьице в горошек, и первые настоящие туфли…

На дне этой ямы было Норино прошлое. Ее детство, юность, ее воспоминания…

Комья земли падали на сундук, падали все быстрее и быстрее.

Еще немного, еще несколько минут – и прошлое будет погребено, оно исчезнет безвозвратно.

В голове ее снова зазвучал красивый, убедительный, завораживающий голос:

– Освободись от прошлого! Отбрось его! Оно только сковывает тебя, мешает тебе жить!

Нора поняла, что это правда.

Что без прошлого ей будет гораздо легче, она станет свободнее, счастливее… В голове будет восхитительно пусто, воспоминания уйдут, как ненужный балласт. Зачем они вообще нужны, эти воспоминания? Хорошие вызывают сожаления по прошлым временам, плохие надрывают душу…

Комья земли падали в яму, засыпая, заваливая ее прошлое, погребая его среди средневековых могил… вот уже только трехколесный велосипед еще виден…

Еще совсем немного – и она станет свободной…

И тут сквозь гипнотический бархатный баритон прорвались другие звуки.

Скрипнула дверь, и хорошо знакомый голос проговорил:

– Ей нужно немедленно возвращаться в банк!

Нора резко, хрипло вздохнула – как бывает иногда во сне, когда ночной кошмар перехватывает дыхание.

Она осознала, что находится не на средневековом кладбище, а в пустой, наполовину отремонтированной комнате. Рядом с ней стоял маленький человечек с кустистыми бровями и густой бородой, обладатель завораживающего, гипнотического голоса, а в дверях…

В дверях комнаты стоял тот человек, с которым она жила в одной квартире. Ее муж? Да с какого перепугу она могла выйти за него замуж, если ее тошнит от одного взгляда на него! Что ее, выдали за него под наркозом? Или под гипнозом?

– Вы с ума сошли? – раздраженно проговорил баритон.

– Сорвал или не сорвал – дело десятое! – прошипел «муж», округлив глаза. – Если она сейчас не вернется, ее уволят, и тогда сорвется вся операция!

Вот интересно, он никогда не говорил с ней таким тоном. Раньше в голосе у него была приторная заботливость, тягучая, как патока. Он сюсюкал и причмокивал, изображая ласку. Вот именно, изображая, поняла Нора, он был насквозь фальшивый.