Чебурашка

Он говорит серьёзно, и я вижу, что не врёт.

Мы идём на метро, доезжаем до «Динамо» и там ещё шарашим минут пятнадцать по Ленинградскому проспекту. Сворачиваем во двор и заходим в подъезд жилого дома. В тесном лифте стоим почти прижавшись друг к другу, выходим на четвёртом этаже.

Артур подходит к двери и один раз нажимает на звонок. Прислушивается к тому, что происходит за дверью и снова звонит, на этот раз дважды и коротко. А потом ещё разок.

Дверь открывается и на пороге появляется женщина в косынке. Ей лет сорок, взгляд недоверчивый, на лбу вертикальная складка.

— Маш, нормальные ребята, не хмурься, — говорит ей Артур. — Вон, посмотри на девчонке. Повернись, Катя.

Катя снова показывает тыл, на этот раз хмурой Маше. Та внимательно рассматривает и, кивнув, проходит в комнату.

— Можно не разуваться, — предупреждает Артур.

Мы идём за Машей и оказываемся в настоящей швейной мастерской. Здесь и манекены, и столы для кройки, и две больших, судя по всему, промышленных машинки и оверлок.

— Есть у тебя ещё эти «Джексоны»? — спрашивает Артур.

— Найдутся, — кивает хозяйка этой медной горы. — Сколько надо?

— Штук двадцать, — отвечаю я.

— Берите все, там около полусотни осталось. Монополистами будете.

Она тянется за небольшим деревянным ящичком, снимает его с полки, ставит на стол и в этот самый момент в прихожей раздаётся звонок. Долгий, протяжный и настойчивый.

Мы все переглядываемся.

— Мы только утром прилетели, — говорю я. — Могу билеты показать. Что окажемся здесь точно не знали.

Звонок звенит снова. Будто электродрель. Твою за ногу… Будто прямо в голове. Под ложечкой становится пусто и холодно. Кажется, на обратный рейс мы можем опоздать…

— Открывайте! — доносится из подъезда. — Открывайте, милиция! Будем дверь ломать!

И в подтверждение этих слов, раздаётся глухой и сильный удар…

Маша открывает и впускает в свою мастерскую злых духов, в глазах которых нет ни сочувствия, ни человечности.

Возглавляет их седой человек в штатском с сигаретой, зажатой в жёлтых прокуренных пальцах, и с безумным взглядом. Как у опьянённого кровью обвинителя французского революционного трибунала. Одержимый. Впрочем, говорит он достаточно спокойно, хоть и с мефистофельской улыбочкой.

— Ну что, Маха, доигралась?

Голос негромкий, насмешливый.